– Ох… – Теперь, когда она это сказала, я понял, что и вправду страшно хочу пить. – А мятный чай у тебя есть?

Она заварила мне мятного чаю в чайнике, как две капли воды похожем на ту самую лампу, в которой я просидел последнюю тысячу лет.

– Спасибо за чай.

– Да не за что!

– Но я все-таки не понимаю. Все, кого я встречал, сразу же просили чего-нибудь такого… эдакого… Дворец, полный сокровищ. Гарем на сотню роскошных женщин… ну, этого тебе, конечно, не надо…

– А ты откуда знаешь? – перебила она. – Нельзя просто так брать и додумывать за человека. И кстати! Не называй меня больше лапочкой, душечкой и так далее. Меня зовут Хейзел.

– А-а, вон оно что! – До меня дошло. – Значит, ты хочешь прекрасную женщину? Прости, не догадался сразу. Ну, давай, загадывай желание. – И я в третий раз скрестил руки и приготовился.

– Нет, – покачала она головой. – Ничего не надо. Мне и так хорошо. Как тебе чай?

Я ответил, что за всю свою долгую жизнь ни разу не пробовал такого восхитительного чая.

Она спросила, не помню ли я, когда впервые ощутил потребность исполнять чужие желания и нет ли у меня навязчивого чувства, что я обязан всем угождать. А потом начала расспрашивать о моей матери, и я вынужден был сказать ей, что обо мне нельзя судить по тем же правилам, что и о простых смертных, ибо я – джинн, могущественное и мудрое создание, волшебное и таинственное.

Тогда она спросила, люблю ли я хумус. Я сказал «да», и она поджарила мне питу и разрезала на кусочки, чтобы удобнее было макать в хумус.

Я поел. Было очень вкусно. И, главное, хумус навел меня на мысль.

– Если бы ты только пожелала, – предложил я услужливо, – я мог бы накрыть для тебя стол, достойный султана. Только представь себе: череда изысканных яств, одно другого краше, и все – на золотых тарелках. Тарелки потом можешь оставить себе.

– Да зачем? – улыбнулась она. – Все и так хорошо. Пойдем лучше погуляем.

И мы пошли гулять по городу. С каким удовольствием я размял ноги впервые после стольких лет! Мы дошли до парка и сели на скамеечку у озера. Было тепло, но ветрено, и ветер налетал порывами, швыряя нам в лицо сухую листву.

Я рассказал Хейзел, как в детстве мы, джинны, любили подслушивать, о чем толкуют между собой ангелы, а те швыряли в нас кометами, если заметят, что мы подслушиваем. Потом рассказал, как настали плохие времена, как между джиннами начались войны и как царь Сулейман навострился сажать нас во всякие емкости – в бутылки, лампы, глиняные горшки.

А она рассказала мне о своих родителях, которые погибли в авиакатастрофе и оставили ей дом. Рассказала о своей работе – оказалось, она рисует картинки к детским книжкам. Работу эту она нашла по чистой случайности – после того, как поняла, что никогда не станет по-настоящему профессиональным иллюстратором медицинских книг. Она рассказала, какое это счастье, когда приходит очередная книжка, которую ей предстоит украсить картинками. И еще она работает в местном колледже – один вечер в неделю преподает взрослым, учит их рисовать с натуры.

Я не увидел в ее жизни никаких изъянов, никаких пустот, которые можно было бы заполнить желаниями, – кроме одной.

– Ты и вправду хорошо живешь, – сказал я. – Но тебе не с кем разделить твою прекрасную жизнь. Только пожелай – и я дам тебе идеального мужчину. Или женщину. Кинозвезду. Богача… богачку…

– Не надо, – сказала она. – Мне и так хорошо.

Мы встали и пошли обратно к ней домой, по улицам, разукрашенным к Хэллоуину.