Как терпеливо выдерживала она его тяжесть и даже не шевельнулась!

– Ты голоден?

– Да, – вздохнул он. – Очень. Не напоминай мне о еде!

– Я принесла тебе поесть.

– Что?

– Рыбу… лепешку…

– Ауэ! Женщина!

Он совсем проснулся.

– Где? – спросил он весело, приподнялся и сел на постели.

– Погоди, не шевелись. Большая рука скользнула по нему и пошарила в темноте. Затем он почувствовал, что в руку ему вложили тарелку церитани. Он поднес ее к губам и с жадностью съел все, что на ней лежало.

Омаата удовлетворенно засмеялась.

– Как ты проголодался!

– Ты меня видишь?

– Нет, слышу.

Омаата снова вытянулась, и Парсел почувствовал, что она согнула ногу, чтобы он мог опереться на нее спиной. Затем проговорила:

– Хочешь лепешку?

– Да.

Парсел поднес лепешку ко рту. Утром он съел точно такую же, но сейчас это казалось ему далеким, полузабытым воспоминанием. Он с удивлением почувствовал знакомый кисловатый вкус.

– Ты уже поел?

– Да.

Его мысль снова заработала, и он спросил:

– Как тебе удалось принести все это сюда… тарелку, лепешку, одеяло?

– Удалось.

Ему показалось, что голос се звучит сухо. Он повернул голову. Но не видя лица, трудно понять интонацию, особенно когда слова уже сказаны. Он спросил:

– Что с тобой?

– Ничего.

Он наклонился, чтобы поставить тарелку на камни. И в ту же минуту почувствовал, что она натягивает ему одеяло на плечи. Он обернулся. По шуршанию листьев позади себя он понял, что она встает.

– Куда ты? – спросил он с беспокойством.

– Я ухожу.

– Ты уходишь? – недоверчиво повторил он.

Она не ответила, и он услышал звук откатившегося камешка. Его охватил страх, он вскочил и бросился в темноте к отверстию в скале.

– Омаата!

Он протянул руку и нащупал ее. Она сидела на земле и уже просунула ноги в дыру.

– Нет! – закричал он, хватая ее за плечи и делая смехотворные усилия, чтобы ее удержать. – Нет, нет!

– Почему? – спросила она равнодушным тоном. – Тебе уже не холодно. Ты поел. У тебя есть одеяло.

– Останься! – закричал он.

Он обнял ее за шею, изо всех сил стараясь втащить назад. Омаата не противилась, не делала ни малейшего движения, и все же ему не удавалось сдвинуть ее ни на дюйм.

– Останься! Останься! – умолял он.

В эту минуту он ни о чем не думал, только отчаянно хотел, чтобы она осталась, как будто от этого зависела его жизнь.

– Ты боишься замерзнуть? – спросила она наконец, и он не понял, звучала ли насмешка в ее словах.

– Нет, нет! – ответил он, качая головой, как будто она могла его видеть.

И внезапно он добавил тонким голосом, удивившим его самого:

– Я не хочу оставаться один.

Наступило долгое молчание, как будто Омаата обдумывала его ответ. Потом она сказала тем же равнодушным голосом:

– Пусти меня. Я останусь.

Она снова стояла по эту сторону стены, но не говорила ни слова, не шевелилась, не трогала его. Прошла минута, и он взял ее за руку.

– Ты сердишься?

– Нет.

И все. Парсел чувствовал себя крайне смущенным. Ему хотелось снова лечь и заснуть. Но он не решался позвать с собой Омаату. Несколько минут назад ему ничуть не казалось непристойным лежать с ней на одном ложе. А теперь ему было неловко даже стоять рядом с ней в темноте, держа ее за руку.