Шагнув назад, я обнаружил четкий отпечаток подошвы моей туфли.

Тогда я потушил огонек, опустил бритву в карман и, взяв зажигалку в зубы, снял с плеч рюкзачок и поставил его перед собой.

Внутри я отыскал жилетку, которую Конни сделала из полотенца, и, зажав ее между коленями, снова надел рюкзачок.

В абсолютной темноте я поднял ногу и вытер подошву туфли. Затем отступил назад, вытер другую подошву и повторил процесс. После этого я опустился на колени и включил зажигалку. Мое отражение и я поползли вперед, стирая наши следы. Остановились мы у края мокрого, измазанного кровью участка. Следы скольжения можно оставить – подошвы в них не отпечатались, а, значит, их могла оставить чья-то босая нога.

Мы поднялись и медленно пошли назад. Новых следов не появилось.

Оказавшись снова в темноте, я свернул жилетку и отправил ее назад в рюкзачок. Это заняло какое-то время. Кроме того, от жилетки руки стали мокрыми и липкими, и пришлось обтереть их о шорты.

Когда я включил зажигалку, мой двойник вновь появился. Но просуществовал недолго – только пока я подошел к дверному проему и снова погасил огонек.

Переложив зажигалку в левую руку, я достал бритву и шагнул из комнаты в коридор.

Хотя зажигалка постоянно была у меня в руке, я ее не использовал.

Я исследовал дом в темноте, крадучись и часто останавливаясь, чтобы прислушаться.

Спустя какое-то время я положил бритву назад в карман – мне нужна была свободная рука, чтобы нащупывать дорогу.

В доме стояла мертвая тишина.

Лишь его половицы без устали постанывали и поскрипывали под моими ногами.

От меня самого шуму было очень мало. Хотя мое дыхание и биение сердца так же, как участившееся урчание голодного желудка, казались мне громкими, по сравнению с возмущенными жалобами дерева, попираемого моими ногами, они были тихими.

Казалось, пол в доме вошел в сговор с Уэзли и Тельмой. “Еще бы, – подумал я. – Ему нравится, что по нему катаются голые тела, он наслаждается ощущением голой кожи и обожает, когда его доски умащивают кровью, потом и спермой. А я явился, чтобы положить конец всему этому. Поэтому он и выкрикивает свои предупреждения...”

(Иногда в голову лезут такие странные мысли. Когда ты один в темноте и в любую минуту можно оступиться и полететь вниз, или удариться о стену, или споткнуться о лампу, или наткнуться на того, кто желает перерезать тебе горло, трудно сохранить ясность ума.)

Чтобы описать каждый неловкий шаг и столкновение, страхи, которые я испытывал, обследуя особняк, и ложные тревоги – кошмарные сценарии, мелькавшие у меня в голове, – ужас, который охватывал меня всякий раз, когда я поворачивал за угол или входил в новую комнату, понадобилось бы много часов.

Тогда мне показалось, что само обследование дома длилось бесконечно.

Я уже думал, что всходит солнце.

Но в реальности я, вероятнее всего, бродил по дому не более часа, прежде чем нашел Уэзли и Тельму.

Мне уже начинало казаться, что их все-таки нет в доме. Может быть, они ночевали на яхте. Но затем, когда я поднимался по лестнице на третий и последний этаж, то услышал тихий раскатистый звук. Остановившись, я прислушался. Звук замер, но затем послышался вновь. И опять наступила тишина. Затем резкое похрапывание.

Сопит какое-то животное?

Но, послушав подольше, я понял, что звуки эти издает спящий человек.

Спящий и храпящий.

Дальше я поднимался еще медленнее, осторожно ставя ноги на каждую ступеньку и плавно перенося на них вес. Но большинство из ступенек все равно скрипели. Всякий раз, когда это случалось, я съеживался, замирал на месте и прислушивался, дожидаясь очередного храпа.

Наконец я добрался до верхней площадки лестницы.

И очутился посредине широкого коридора, окруженный стенами с открытыми дверями. Со своего места я мог видеть четыре залитые лунным светом комнаты – по одной возле каждого угла.