И еще один момент показался странным: на безволосой башке никаких следов ее вскрытия. Порылся в памяти: нет, ни слова о мозге существа Погорельский не произнес, а ведь это важный момент… Непонятное упущение.

Старательно осмотрев уродца со всех сторон – и глазами, и налобным объективом – я решил, что дело сделано, свои визуальные впечатления ЛБ получит.

Но все только начиналось…

Для начала я ощутил легкое покалывание в висках – признак установившегося ментального контакта. Потом в голове прозвучал голос Лернейской, воспринятый не ушами:

«Других я прошу в таких случаях отвернуться… Но ты, Дарк, уже все видел».

И она выпрастала конечность из-под мантии.

Ну да, уже видел… Но привыкнуть к такому зрелищу едва ли когда-то смогу.

Пропорциями и гибкостью «рука» Лернейской напоминала щупальце. Да только не бывает щупальцев, делящихся на концах на несколько частей, таких же гибких и ловких, напоминающих пальцы… Причем на концах некоторых псевдо-пальцев – тогда, в «Морском Прибое» я не успел этого заметить – какие-то крючочки, отросточки, словно бы инструменты, предназначенные для вовсе уж ювелирных манипуляций. И все это хозяйство находилось в движении – большие и малые отростки двигались, сгибались и разгибались…

Хватательный агрегат госпожи Лернейской лег на голову существа, распластанного на секционном столе, плотно обхватил. Ни дать ни взять – знаменитый лицехват. Мне показалось, что некоторые отростки глубоко вдавились в отверстия, обозначавшие ноздри и уши существа. Впрочем, не уверен… не приглядывался, наблюдал за происходящим краем глаза. Но объектив повернул так, чтобы ЛБ рассмотрел все в деталях.

Некоторое время ничего не происходило. Лернейская неподвижно застыла, лицо напряжено, на нем проступили капельки пота. Покалывание в моих висках продолжалось, ментальный контакт не был разорван. Но ни мысленно, ни вслух г-жа вице-директор ничего не произносила.

А затем все исчезло: и Лернейская, и секционный стол с черным телом уродца, и комната с кафельными стенами…

По лицу упруго захлестали ветви. Непроизвольно я крепко зажмурился, сберегая глаза, – но ничего не изменилась, гибкие прутья тальника продолжали бить по лицу, а я продолжал их видеть, – впрочем, ни боли, ни чего-либо еще не ощущал…

Сообразил: Лернейская транслирует мне образы, неведомо каким способом вытащенные ею из мертвого мозга. Последний, предсмертный видеоряд, наблюдаемый существом. Так что жмуриться бесполезно – волей-неволей это голографическое кино придется досмотреть до конца.

Потом был берег Славянки, короткая схватка с вороном, водная поверхность, несущаяся к лицу… Перемещение в водную среду не сделало картинку нечеткой и размытой, как произошло бы, будь существо человеком, – глаза земноводного одинаково хорошо видели и под водой, и на суше.

Впрочем, подводная часть эпопеи не затянулась. Слева, на грани видимости, мелькнул стремительный силуэт, – и картинку затянуло алое марево, оно становилось все гуще… А затем из него выплыло нечто, что никак не могло оказаться ни на дне Славянки, ни на ее берегах.

* * *

Это был мир сплошных болот и я видел его с высоты птичьего полета.

Внизу росли деревья, где густо, где отдельными купами. Высокие, с раскидистыми кронами, – все их стволы поднимались из воды на манер мангровых зарослей.

На нижнем ярусе тоже хватало растительности: обширные водные пространства покрывали поля растений, очень смахивающих на кувшинки, но без единого цветка, одни лишь громадные лопухи листьев. Кое-где, словно ворс ковра, топорщились заросли не то хвоща, не то осоки, с высоты толком не разобрать. В иных местах было, очевидно, чуть поглубже, там ни травянистой растительности, ни деревьям не удавалось укорениться в донном грунте, – и царствовали водоросли, заполняя зелеными сплетениями все до самой поверхности.