— Ты чрезмерно горячишься, — улыбнулся хартофилакс.

— А ты вместе с патриархом Мануилом чересчур надеешься на унию и потому не хочешь сейчас раздражать чем бы то ни было тех же латинян, — парировал Дука. — Спросил бы лучше меня, и я тебе сразу ответил бы, что грязные латиняне все равно вас обманут.

— Ты так зол на них, что не можешь без оскорблений, — попрекнул Ватациса отец Герман.

— Каких оскорблений? — искренне удивился Иоанн. — Ты о том, что я их грязными назвал? Но это же правда. Она их не красит, но при чем тут я? Мы как-то в стычке захватили одного и предложили помыться — воняет же, так ты знаешь, с какой гордостью он нам ответил, что и без того стал мыться необыкновенно часто, практически ежегодно.

Посмеялись вместе, но недолго. Первым посерьезнело лицо хартофилакса.

— Оставим в покое унию, — небрежно махнул он рукой. — А у тебя самого нет страха, что все это может оказаться обычной ловушкой? Не предполагал ты, сын мой, что в случае согласия императора ему могут прислать ложную весть о том, что Константинополь взят, после чего мы вступим туда, а из укрытий выйдут крестоносцы, и все?

— Ты допускаешь, что возможно и такое? — нахмурился Ватацис.

— Я не допускаю, я опасаюсь, — мягко поправил отец Герман. — Потому и предпочитаю знать все наверняка. Когда мы пригласим его в нашу разговорчивую келью, думаю, что он станет более откровенным. После этого можно будет что-то решать.

— В ней даже я признаюсь, что каждую субботу летаю на шабаш вместе с тремя хорошенькими ведьмами, одна из которых — нагла императрица Мария, — проворчал Иоанн.

— Я этого не слышал, — быстро произнес хартофилакс и упрекнул: — Негоже шутить о таких вещах, тем более будущему императору Византии и обладателю такого чудесного города, как Никея.

— Так ты все-таки еще помнишь, что я будущий, — покровительственно усмехнулся Ватацис. — А я уж было подумал, что ты начал поглядывать в сторону севастократоров Алексея и Исаака. Ну, тогда выслушай меня именно как будущего императора. Я не хочу, слышишь, владыка, не хочу, чтоб твои люди потащили его — давай назовем все своими именами — в вашу пыточную, потому что в этом случае на Русь ты его уже никогда не отпустишь.

— Все будет зависеть от его здоровья, — уклонился от прямого ответа отец Герман.

— Да какое у него будет здоровье после забот твоих умельцев? Значит, русский князь наше молчание сочтет отказом, а своими силами нам Константинополь не взять ни сейчас, ни через пять лет, ни через десять. Да что десять, когда мы ныне еле-еле какую-то злосчастную Атталию раз и навсегда взять у Иконийского султана не можем. И что получается?

— Получается следующее: все, что ни делается, угодно богу, — пожал плечами хартофилакс.

— Может, и так, — задумчиво произнес Иоанн. — Может, наши мечты ему и впрямь не угодны. Ни моя — въехать в великий город полновластным его императором, ни твоя — быть избранным в патриархи.

— Это будет решать синод, — возразил отец Герман.

— Верно, — не стал спорить Ватацис. — Он и решит. Но боюсь, что не в твою пользу, святой отец, потому что мне кажется, что эти две мечты — твоя и моя — очень тесно связаны между собой. Или ты думаешь, что связь твоих надежд с надеждами императрицы Марии намного теснее? — проницательно заметил он.

Хартофилакс вздрогнул.

«Недооценивал я тебя, — подумал он с сожалением.