— А что это тогда за рукописи?

— «Таинство» Амвросия Медиоланского там лежало, «О святой Троице» епископа Илария. Еще Евсевий Кесарийский был — «Приготовление к Евангелию», — начал перечислять смуглый.

— Еще что?

— Иоанн Дамаскин тоже имелся. Рядом с ним сочинения патриарха Константинопольского Фотия — «Амфилохия» и «Номоканон».

— Еще, — нетерпеливо потребовал отец Герман. — Из нынешних кто-то был?

— Евфимий Зигабен, Евстафий Солунский, Иоанн Зокара, Феодор Вальсамон и Михаил Пселл.

— Ну, это все… — разочарованно пробормотал хартофилакс и уставился на Арбу, буравя его своим колючим взглядом. — Неужто более там ничего не хранилось из такого?.. — Он сделал в воздухе неопределенный жест.

Арба замялся.

— Прежде чем отвечать, вспомни о своем брате, — предложил отец Герман. — Если ты сейчас не вспомнишь, то ему может стать плохо.

— Ему и так плохо, — глухо откликнулся смуглый.

— А будет совсем худо, — почти ласково произнес хартофилакс. — Ты же меня знаешь, верно?

— Были кое-какие, — нехотя выдавил Арба.

— Какие? — еще ласковее спросил отец Герман.

— На одной сверху написано «Против христиан». Толстая такая, — с трудом выдавил из себя смуглый.

— А еще? — угрожающе вопросил хартофилакс.

— Еще одну я и сам когда-то… гм… листал, перед тем как сжечь, так что могу сказать точно — это Прокл. И рядом лежала. Тоже признал. Ветхая совсем. Сверху написано: «О философии оракулов».

— Это все? — испытующе вперил в него грозный взгляд хартофилакс.

— Еще одна была. Видать, жгли ее когда-то, да кто-то вовремя из костра вынул — только углы опалились. «Правдивое слово» называется.

— Ну что ж, — чуточку, самыми уголками рта, улыбнулся отец Герман. — С сегодняшнего вечера твоему брату будет не очень плохо. Как видишь, я держу свое слово. А теперь идите.

— Там еще сочинение Николая Мефонского было. Как раз в опровержение Прокла! — отчаянно выкрикнул уже перед дверью Арба. — И «Слово против еллинов» Афанасия Александрийского. А еще труд Иринея Лионского лежал — «Против ересей».

— Ну и что, — равнодушно пожал плечами хартофилакс. — Это уже не имеет значения.

Дождавшись, пока за соглядатаями закроется дверь и он останется один, отец Герман довольно потер руки и засмеялся.

— Вот и сошлось у меня все, отец Мефодий. Значит, у нас с вами получается очень любопытная и, я бы даже сказал, загадочная подборка, навевающая на определенные раздумья: Прокл, Порфирий, Юлиан Отступник и… кто там еще? — задумался он на секунду, нахмурив брови. — Ах, да — Цельс. Интересный подбор для православного монаха, прибывшего на поставление в епископы. Теперь ты мой, хотя и жаль. Человек ты в общем-то вполне достойный, но что тут поделать, если этого настоятельно требует императрица Мария. — Он сокрушенно развел руками. — А ее желания — сам понимаешь — не обсуждаются, ибо что хочет императрица — того хочет…

Он, не договорив, вновь задумался. Было над чем. До сих пор, хотя и прошло уже немало времени с момента их первой встречи, отец Герман так и не мог понять, почему он воспылал такой странной и жгучей неприязнью к этому мягкому, вежливому, немного застенчивому русичу, простодушному в общении и очень доброму, судя по его поступкам.