|
Сельский мир все еще был жив, хотя и постепенно растворялся в мире окружавших его дач, в мире праздности и пленэра. Тем не менее когда подоспел бунтовской 1905-й год, именно еще окончательно не умерший сельский мир стал тем стержнем-охранителем, что уберег дачный поселок от беды -- здесь не горели дома, не били морды господам, не насиловали барышень, не грабили, не убивали и не шатались толпы озверевших, готовых на все крестьян -- вооруженная охотничьими ружьями и револьверами стихийно зародившаяся милиция из дачников и бывших сельчан отстояла свое имущество, жизни и женщин. В гражданскую такой фокус уже не прошел, зато по дачному поселку хорошо прошлись красные, белые, черные волны -- и анархисты, и коммунисты, и верные прежней власти казаки порезвились от души -- почти до середины века чернели пустыри на месте многих и многих сожженных дач, а грибники и копавшие червей рыбаки до сих пор натыкались на старые кости со следами пуль и сабельных клинков. Но все-таки поселок пережил недоброе лихолетье, и в середине 20-х годов начался его очередной расцвет: многие покинутые дачи обрели новых хозяев, в какие-то вернулись старые, немало было и тех кто никуда не уезжал, а сумел пережить лихие годы в своих когда-то сезонных, а ныне постоянных домах, кормясь с леса и реки (хлеб и продукцию огородов с редким постоянством выгребали всегда голодные большевики, такая же чехарда творилась с любой домашней скотиной и птицей).
С тех пор дачный мир жил как жил, в общем-то неплохо, временами усыхал, временами расширялся, постепенно исчезали горелые пустыри, улицы поселка обретали названия, а так же столбы, по которым последовательно провели сначала электричество, затем радио и телефон. И все же много переживший поселок несколько отличался от сотен и тысяч таких же по всей стране, отличался какой-то внутренней спайкой, малозаметной со стороны, но ощутимой если смотреть изнутри общностью местных жителей, причем не только тех, кто жил здесь всегда (несколько поколений), но и тех, кто поселился не так давно. Чистки конца 30-х годов и Великая Отечественная Война не очень затронули тихий и самобытный поселок. Ну как не затронули? В 41-м каждый его носивший штаны обитатель, достигший 18 полных лет, ушел на войну, кто-то из них вернулся, другие нет -- в общем как по всей стране. Хотя нет, был один странный случай в 39-ом году: 3 черных воронка полных сотрудников грозной НКВД приехали посреди ночи арестовывать семью одного из достаточно высокопоставленных владельцев дач (сам глава семьи к тому времени уже ''прописался'' на Лубянке ), машины нырнули в переплетение узких улочек... и больше их никто и никогда не видел, как и ни одного из сидевших в них сотрудников всесильной организации. Впрочем возможно это был всего лишь дурацкий, но живучий слух. В свое время в поселке появились и выпавшие из гнезда первых реформ 90-х малиновопиджачные птенцы-выблядки -- наглые, опасные, сверкающие золотом перстней и цепей мудаки на дорогих тачках. Но поселок справился с новой напастью: некоторых переварил и превратил в почти нормальных людей, а большинство вышиб несмотря на всю их крутизну, как десяток лет спустя вышиб дачный кооператив, который попытались организовать воспылавшие любовью к русской глубинке чернявые ребята с ну очень южных гор. Чуть позже точно такой же отлуп получила и скупавшая землю компания, принадлежавшая второй половине любителя пчел и кепок из Москвы. Несколько последних лет со своеобразным местом и вовсе творился довольно странный, но интересный, в чем-то закономерный процесс: когда-то сожравший село дачный поселок постепенно превращался в то что сожрал, и это не могло не радовать мимикрировавших под дачников наследственных жителей того самого давным-давно исчезнувшего села. По одной из самых старых и скрытых в глубине поселка улочек шагал парень, хотя скорее молодой мужчина, в старой довольно таки потрепанной одежде, на плече у него висела большая позвякивавшая при ходьбе сумка, а в руках он держал тщательно завернутый в полотенце горшочек. |
