Опять вода. Карченко снова нажал перемотку.

«… вложила сюда, досталось мне от мамы. Но у меня на родине еще остались друзья. Думаю, что под обеспечение всегда можно достать кредит. В конце концов, есть ранчо в Монтане, кое-какая недвижимость».

Вж-жик.

«… что под обеспечение всегда можно достать кредит. В конце концов, есть ранчо в Монтане, кое-какая недвижимость».

Вж-ж-жик.

«… можно достать кредит. В конце концов, есть ранчо в Монтане…»

– Все, готово. – Очкарик вытер пот со лба и воткнул кабель в монитор. – Хотите посмотреть?

– Конечно, хочу. – Карченко выдернул из уха наушник и спрятал магнитофон в стол.

– Вот, я тут все по каналам распределил. – Очкарик протянул ему пульт. – Магнитофоны в соседней комнате установлены. Включаются на запись, как только в комнате происходит движение. А как только какой-нибудь магнитофон начинает писать, к вам на пейджер поступает сигнал и информация, какая камера пишет. Длина записи шесть часов. За полчаса до конца пленки вы тоже получаете сигнал, чтобы могли вовремя поменять кассету. Если не можете, то за минуту до конца на запись включается любой другой свободный магнитофон. Вы можете остановить запись по желанию, нажав на нужный канал и вот на эту кнопку. Сейчас пишет третий и девятый канал. Вот, пожалуй, и все. Если что-то захотите уточнить, спросите.

– Ага, все понятно. Спасибо. – Карченко нажал на кнопку пульта.

Чеченцы играли в карты. Орали друг на друга на своем лающем языке, смеялись, пили пиво из бутылок и громко стучали по столу.

Карченко нажал еще раз. Изображение поменялось. Теперь он увидел кабинет Пайпс. Горничная сидела на столе и листала иллюстрированный журнал.

– Ну это барахло можно не писать. – Карченко нажал кнопку, и изображение на экране погасло.

Он долго балансировал на самом краю. Он спасал ее от опрометчивых шагов. Два года предупреждал каждое ее действие.

«Хорошо тому живется, у кого одна нога, – и ботиночек не рвется, и подошвочка цела». Она решила идти до конца. Тщетно взывать к здравому смыслу. Американский здравый смысл существенно отличается от российского. Как прикажете внушить человеку чувство самосохранения? Разве мало было того случая в вокзальном переходе?

Впервые за свою жизнь он ощутил вдруг боль в груди. Удивился. Никогда не хворал сердцем, не жаловался, а тут прилег на несколько секунд после того мучительного разговора – и на тебе. Получи. Ахмат встал, открыл сейф и еще раз окинул взглядом бумаги. Среди аккуратно разложенных бланков, деловых писем торчали глянцевые корешки авиабилетов. Их вид успокоил, однако и вызвал новую волну горечи. Что за проклятая страна, в которой невозможно ни жить, ни работать по-человечески.

Ахмат встал и налил себе коньяка. Что может быть лучше рюмки хорошего французского коньяка? Лучше может быть только свобода. Сердце не отпускало.

«Хорошо тому живется, у кого одна рука, – и рукав не изотрется, и подкладочка цела».

Что ей, собственно, в этой жизни нужно? Не сможет она сделать отель Отелем. Сейчас. Сегодня. Лет двадцать должно пройти, прежде чем люди обретут чувство собственного достоинства и труд станет им в радость. Ради куска хлеба можно свернуть горы, но мир перевернуть невозможно. А как объяснить всем этим шакирам и арсланам, что худой мир лучше доброй ссоры? Что несправедливость рождает еще большую несправедливость, а законы мести почти никогда не успокаивают мертвых. Ахмат вдруг осознал себя предельно одиноким человеком. И даже не осознал, а ощутил.