– Рассказывай.

– Чего рассказывать?

– Все рассказывай. Как дела? Как Потапыч?

– Дела хреново. Потапыч в лагере. Через неделю возвращается.

– В каком лагере?

– В спортивном. Третья смена.

– Мы теперь спортсмены?

– Да, самбисты. Я же тебе говорила.

– Правда? Не помню. А почему дела хреново?

Я замялась. Ну, как ему объяснить, что без сына дома ужасно одиноко, особенно в выходные. Что я устала смертельно, работая, что называется, на износ, и, наверно, не доживу до отпуска. Что меня достали эти бесконечные соленья-варенья, и я уже на дух не переношу огурцы. Что меня утомили мои родственники, которые все выясняют и выясняют свои отношения, а мне приходится выслушивать обе стороны.

– Да так. Устала, наверно.

Он прищурился.

– Петрова, ты здорова?

Я отодвинула винегрет и взяла стакан с чаем.

– Машка, ты когда в последний раз смотрелась в зеркало? Ты же сине-зеленая.

– Это я огурцы полночи солила.

– Ау, есть кто-нибудь дома? – он протянул руку через стол и постучал согнутым пальцем по моей голове. – Здорова ли княгинюшка головушкой?

Тут, наверно, нужно кое-что прояснить. Вообще-то, я не часто позволяю стучать себе по голове. Просто Леха Маркин был единственным, от кого я могла это стерпеть. А еще точнее, он был единственным, кто мог до этого додуматься.

Дело в том, что я его знаю столько, сколько себя помню. Давным-давно, в наш город на строительство оборонного завода приехали по комсомольской путевке молодые люди со всей страны. Мой папа родился в Астрахани, а мама в Подмосковье. Познакомились они в клубе на танцах, а когда поженились – получили комнату в коммуналке аж на четырех хозяев. Одну из комнат занимали Маркины, тоже только что поженившиеся.

Мы с Лехой родились почти одновременно, он в апреле, я в мае, и нашим воспитанием занимались обе семьи по очереди, поскольку родители и того и другого работали в смену. Потом нас обоих отдали в ясли, и одно из первых моих воспоминаний – это как мы с Лехой и еще несколькими малышами сидим в туалете рядком на горшках.

Вообще-то, меня зовут Марина, но Леха долго не выговаривал букву «р», поэтому сократил мое имя до Маши вместо Мариши, а потом и вовсе перевел в Машки.

Через несколько лет нашим родителям выделили квартиры в одном доме в соседних подъездах. А еще через год мы с ним пошли в одну школу в один класс.

То, что Леха был старше меня на месяц, почему-то давало ему право относиться ко мне покровительственно. Он полагал своей прямой обязанностью совать нос в мои дела, совершенно не считаясь с тем, что я про это думаю. Я не была его подружкой – я была его подопечной. Просто он всегда опекал и защищал слабых: кошек, собак и меня в том числе. Меня никто никогда не обижал – все знали, что Маркин занимался боксом и на расправу был быстр.

Девчонки его буквально преследовали. Он не был ни высоким, ни красивым, но покорить мог любую. Его чары не действовали только на меня: я-то знала, каким нудным и деспотичным он мог быть.

Учителя любили его, но побаивались, поскольку он был непредсказуем и мог выкинуть любой фортель. Учился Леха хорошо, без троек. Мог и лучше, но не хотел. «Умный, но ленивый», – говорила про него моя мама. Язык у него был подвешен замечательно. Часто он выходил к доске, понятия не имея, о чем его спросили. Но на лету схваченная мысль, буквально пара слов, сказанных кем-то из класса – и он устраивал шоу на полчаса. «Клоун», – бурчал физик и ставил в журнал «четыре».