— Ты могла бы сделать и худший выбор, — проворчал старик.

Кажется, таким необычным образом он попытался сказать, что одобряет ее связь с Эндрю. Забавно… Гейл еле заметно улыбнулась. Она так давно стала сама себе хозяйкой, что уже почти забыла, как приятно, когда время от времени другие заботятся о тебе.

— Доктор Спенсер, я пришла сюда не для того, чтобы разговаривать обо мне.

Наступила его очередь вздохнуть.

— Айрин слишком много болтает, — недовольно сказал Бартоломью. — Я знал, что не следует доверять секреты этой ворчливой старой зануде.

Несмотря на сложность предстоящего разговора, Гейл невольно рассмеялась.

— Кто бы говорил!

Спенсер гневно нахмурился.

— По-твоему, я старый ворчун?

— Ну, если содержание соответствует форме… — Гейл оттолкнулась от двери, сделала несколько шагов по потертому восточному ковру и села в пухлое бархатное кресло винно-красного цвета.

Спенсер закрыл журнал, лежащий у него на коленях, и положил его на письменный стол.

— Зато я не зануда. Я живу и даю жить другим.

— В самом деле? С каких это пор?

На его губах появилась слабая улыбка. Это зрелище было таким необычным, что Гейл вытаращила глаза.

— Придержи язык, — сказал Спенсер, погрозив ей пальцем. — В конце концов, пока я здесь главный.

Гейл слегка нахмурилась, обхватила себя руками и пристально посмотрела на Спенсера. Он не выглядит смертельно больным. Он смотрится таким же сильным и кряжистым, как обычно. К несчастью, через несколько недель все изменится и Бартоломью Спенсер, доктор медицины, станет тенью самого себя.

— Что вам сказал онколог?

— Это не онколог, а разбойник с большой дороги. Чтобы протянуть еще немного, придется изрядно раскошелиться.

— Значит, вам предстоит курс лечения? И что он рекомендовал?

Спенсер отвернулся и посмотрел в окно. В солнечных лучах, пробивающихся сквозь щели жалюзи, плясала пыль. Механизм годовых часов, стоящих на краю письменного стола из красного дерева, беззвучно вращался под стеклянным куполом. Прошла целая минута, прежде чем старик снова посмотрел на Гейл.

— Я еще ничего не решил, — тихо сказал Спенсер. Его голос, обычно низкий и ворчливый, внезапно прозвучал удивительно мягко.

Гейл закрыла глаза и тяжело вздохнула. Ее сердце сжалось от боли. Родители учили ее владеть своими эмоциями, но, как видно, урок пошел не впрок.

— Почему? — спросила она. — Почему вы так эгоистичны? В этом городе многие зависят от вас. Вы нужны им, Бартоломью. А они нужны вам.

Он снова фыркнул, на этот раз неодобрительно.

— Ничего, как-нибудь обойдутся.

Гейл покачала головой.

— Вы кривите душой, и сами знаете это. Неужели вы забыли, сколько времени эти люди привыкали ко мне? И все равно остались те, кто хочет иметь дело только с вами. Мой контракт скоро кончится, и я уеду в Нью-Йорк. У вас останется время, чтобы пригласить в клинику другого врача? Или вы будете настолько эгоистичны, что дадите клинике закрыться? А о жителях Оуквуда вы подумали?

Спенсер встал и посмотрел на нее сверху вниз. Его брови сошлись на переносице, глаза заблестели.

— Не смей читать мне нотации, девчонка! Я не срываюсь со старта, как нервная скаковая лошадь при звуке колокола! Нью-Йорк… — сердито проворчал он. — Таких малышек, как ты, этот город глотает живьем.

— Бартоломью, речь не обо мне, — спокойно ответила Гейл. — Речь о вас.

Он отвернулся, подошел к деревянной каминной полке, на которой стояли десятки фотографий в рамках, сунул руки в карманы белого халата и несколько секунд смотрел на снимки.