– Ну… понятное дело, и у меня тоже.

– Да, но только у нее плохо покрашены и корни торчат, а у тебя нет.

Такие истории рассказывались за ужином под сдавленный хохот, а с рождением близнецов их стало еще больше. Когда они родились, Барбаре было четыре, и ее взяли в роддом знакомиться с ними. Взволнованная Нурия показала малышей Барбаре. «Смотри какие, как куколки!» Барбара внимательно оглядела их, состроила для порядка пару рожиц, а потом открыла шкаф и сказала на полном серьезе: «А теперь давайте их уберем, я еще завтра немножко поиграю».

Нурии хотелось, чтобы Барбара подольше оставалась маленькой, но ее детство пролетело, пока Нурия была связана по рукам и ногам близнецами: проводила все время на полу, с опущенной головой и вечной болью в пояснице. И тогда Барбара переключилась на Пепе. Он щекотал ее, купал и водил в парк. Они так прекрасно ладили, что Нурия решила не влезать в их отношения. А когда близнецы подросли и она смогла наконец поднять взгляд, Барбара уже стала девушкой и начала раздражать Пепе своим непокорным нравом. В двенадцать Барбара была высокой и нахальной и ни перед кем не пасовала. Пепе это бесило, а Нурию забавляло. Буйным цветом расцвели их разногласия по вопросам воспитания детей. Пепе пытался обуздать Барбару, а Нурия поощряла ее выходки. Нурия не умела быть строгой, не умела ни говорить «нет», ни сердиться по настоящему. У нее то и дело вырывалась улыбка, а решительность дочери восхищала ее. Нурия не сумела предвидеть опасностей, которые таило взросление Барбары. Уже в двенадцать их дочь не боялась никого и ничего, и если Нурию это устраивало, то Пепе, куда более проницательный, был недоволен.

– В следующем году она не поедет в Бильбао, – заявил он однажды, когда Барбара вернулась с севера. Это была самая тяжелая, самая горькая их ссора до того момента, как все началось. Барбара всегда проводила июль с тетей и ее мужем. Они возили ее на море: плавать на яхте, нырять и заниматься серфингом. Иньяки и Элисабет были моложе и либеральнее ее родителей, они позволяли Барбаре поздно ложиться спать, купались голышом и делали много такого, чего Пепе не одобрял. Нурия, более терпимая, чем муж, пыталась сглаживать эти противоречия. Они спорили и спорили, но Пепе так и не смягчился, и на следующий год Барбара в Бильбао не поехала.

Нурия не раз возвращалась мыслями к тому неприятному разговору, который так ее встревожил. Она хотела бы забыть то, что ей рассказала как то Элисабет, возможно без дурного умысла, то, из за чего они тогда поругались. Она злилась на сестру целых два месяца, даже отказывалась говорить с ней по телефону. Она никогда и ни с кем этого не обсуждала. Ей было так больно, что она даже не нашла в себе сил рассказать об этом Лосано. Ей не хотелось, чтобы он совал нос в ее личные дела, чтобы копался в ее грязном белье, да еще на виду у других. «Не выноси сор из избы», – мудро говорила ее бабушка. Нурия задвинула в дальний угол памяти те жестокие слова Элисабет, может, потому, что не поверила ей, а может, потому, что образ Иньяки, до того абсолютно безупречный, теперь был слегка запятнан и ей никак не удавалось, несмотря на все попытки, вернуть ему честность и цельность, которые всегда его отличали.

Почему она никому не рассказала?

Побоялась. Потому что Пепе наверняка заставил бы ее оборвать все связи с Иньяки и Элисабет. Нурия предпочла проглотить неприятности и жить дальше. Она не раз попадалась в эту ловушку: пытаясь избежать скандала, молчала и становилась рабой собственных чувств. Когда Барбара роняла перед ней огромные соленые слезы, Нурия смягчалась, напуганная суровой дисциплиной, к которой Пепе пытался приучить дочь. «Только папе не говори, ну пожалуйста, а то он рассердится». Нурия стала соучастницей ее лжи: прятала записки от учителей, скрывала ее похождения с друзьями и молчала о слишком откровенных нарядах. Поначалу все это были мелочи, пустяковые обманы, которые со временем росли, как и сама Барбара.