— Не пискун ты, а писун, — ухмыльнулся Иван, погладив щенка.

Тут из горницы прилетела Оксана, подивилась, схватила щенка с пола, и такое у них пошло целованье-милованье, словно кровные брат и сестра обнялись после долгой разлуки. Чокая шлепанцами, явилась на шум и заспанная Ирина; глядя умиленно на щенка с дочерью, приобняв мужа, вдруг грустно вдохнула:

— Скучает… — и весело прибавила. — Надо ей сестрицу покупать.

— А может, лучше братца купим? Подмога по хозяйству. Да и наследник. Девки — чужой товар.

— Ой, мама, папа!.. — услышала дочь про будущие покупки. — Купите мне сестричку.

— Сестричку-лисичку?.. — отозвался Иван и с грустью прикинул, что дети им сейчас не ко времени, потому что надумали кочевать в Иркутск, где их никто не ждет с распростертыми объятиями, с хлебом-солью, и неведомо еще в каком углу приютятся. — Легко сказать, купите… Дороговато стоит, доченька. А у нас денег кот наплакал.

— Ага, вон диван купили, шкаф купили, а на сестренку денег нету. У дяди Паши Семкина займите, — помянула дочь беда-лажного соседа, детского дружка отца. — У него полно денег, — уже трех девочек купил, теперь мальчика поехал брать.

— Ну, разве что у дяди Паши занять, — рассудил Иван.

— Ладно, доча, купим тебе братика либо сестрицу, — посулилась мать.

— Что уж в продаже будет, — рассудил Иван. — Да и по деньгам нашим…

— Вон, папина мама, баба Ксюша, с дедой Петей бедно жили, а восьмерых купили.

— Тогда ребятишки дешево стоили.

— Купим, доча, купим, — заверила мать, игриво глянув на Ивана. — Купим, отец?

— Ура-а-а! — завопила дочь и так стиснула щенка, что тот жалобно пискнул.

* * *

Угомонились далеко за полночь. Сперва гадали, как домову-шечко в подполье очутился; тут Иван смекнул, что щенок заполз туда через отдушину, которая с улицы была прорезана низконизко, возле самой земли. А ведь со дня на день ладился забить отдушину березовым чурбачком, проконопатить мхом и перед Покровом Богородицы обмазать сырой глиной, чтобы загнать в подполье тепло, чтобы в крещенскую стужу не поморозить картошку. Догадавшись, как щенок забрался в подполье, поочередно нежили, миловали бурого пискуна-писуна; пытались кормить его вечерошней пшенной кашей, но щенок наотрез отказался. Тогда, уложив домовушечку в плетеную тальниковую корзину на Оксанино кукольное тряпье, семья легла досыпать.

И лишь кот Баюн, мохнатый, дымчатый, не спал; сердито кружил возле корзины, где ночевал щенок, и нет-нет с шипением выгибал спину и топорщил хвост. Баюн сам считал себя домо-вушкой, и зачем нужен в избе второй домовой, — никак не мог понять своим кошачьим умишком. Ухмыльнувшись в усы, решил, что у хозяев не все дома, к соседям ушли, и, по-барски развалившись подле корзины, стал размышлять, что ему делать дальше: избавляться от дурковатого щенка, который не умеет даже мяукать, или терпеть, уживаться?.. А уродился Баюн несусветным лодырем, от рассвета до заката безжизненно валялся на полу, лениво переползая вслед за лучами солнца, и хозяйка, когда мыла полы, задвигала его шваброй в угол. Мыши на нем пляши «цыганочку» — усом не поведет, не ворохнет лапой… Вот лень-то и подсказала коту: ладно, пусть живет, все равно я останусь в избе верходом, поскольку умнее хозяина с хозяйкой, не говоря уж про Оксану. А начнет шалить… — Баюн покосился на корзину и, прошипев, выпустил когти, — махом усмирю.