Затопила плиту — русскую печь, коль мука вышла стряпать, не разживляла — отмочив, чтобы лишняя соль отошла, сварила окуней — больше нечего, хоть шаром покати. Как ни растягивала, а приели подчистую и муку, и крупу, и лапшу, не говоря уж про сахар. Вялилось на вышке сохатиное мясо, но уже так выбыгало, пересохло, что сытнее и легче кирзовую голяшку жевать, чем перевяленое мясо. Да и обрыдло уже за зиму, в глотку не лезло… И коровенка-то, стельная, не доилась, — ребятишки, вздыхая, глотая слюну, смотрели голодными глазами на сепаратор, примощенный на полке у двери. Вспоминали: подоят, бывало, Майку, процедит мать через марлю парное молочко и, собрав по номерам воронки сепапатора, зальет вершащую его чашу, крутанет ручку и… под пчелиный гул диковинной машинки заструится с одного рожка сизоватый обрат, с другого — желтовато-белые сливки. Ванюшка с Верой, а летом и Танька, тут как тут со ржаными краюхами; плеснет им мать в плошку, — макайте, либо польет свежую голубицу, — ешьте, ребятушки-козлятушки, лакомтесь, да больше не просите. Остальное в туесок берестяной и в подпол на сметану, — отцу на покос, либо на заготовку дров.

Мать еще гоношилась возле печи, а ребятишки уже тихо посиживали на лавке, грустно поглядывали на выскобленную до-желта ножем-косарем, отмашистую столешницу. Выложила мать в мису разваренных окуней, налила запаренную вместо чая древесную чагу, затем, подумав, принесла из кладовки чашку раскисшей брусницы. Печально, с приступившими к глазам слезами оглядела праздничный стол — ни соли, ни сахара, ни корки хлеба, лишь три заплесневелых черных сухаря… Вера завсхлипывала:

— Надоели солены окуни кажин день…

— А вот тятя ваш приедет… — ох, как зуделся язык прибавить соленое-перченое словцо, но сдержалась мать: не ребячьим ушам слушать, да и срам нынче лаяться — празднички великие: воскресенье Вербное, да и Пресвятой Деве Марии явилась ныне Благая Весть: радуйся, мол, Благодатная, Господа понесла…

— А чо папка не едет да не едет… — канючила Вера.

— Ты меня, девка, лучше не выводи, без тебя лихо!..

Мать не сдержалась, ожгла детей осерчалым взглядом, и те испуганно притаились, — мамка чикаться не станет, отвозит мокрым полотенцем и не поглядит, что Благовещенье и Вербное воскресенье. Но мать снова, уже в который раз, спохватилась, виновато, с неутолимой любовью глянула на своих чадушек.

— Мало ли чо стряслось… Може, захворал, а може, дела какие…

— Седни должен подъехать, — степенно рассудил Ванюшка. — Гостинцы привезет. Права ладонь с утра чешется и чешется.

— Ой ти моя… — засмеялась мать. — Рука у его чешется… Ты у нас, как дед Кузя, конюх, тот всяким заморокам верит.

— Сапожки мне сулился привезти… Я же ему помогал на деляне сучки собирать…

— Привезе-от… — невесело улыбнулась мать, — вагон и маленьку тележку.

— А мне халвы привезет, вота-ка, — Вера, дразня брата, хвастливо зацокола языком, игриво закачала головой. — В жестяночке такой с картинкой… Я в нее потом буду куклины сарафаны складывать.

— Ох, голова моя непутевая да от лихоты кругом пошла, все позабыла, — спохватилась мать и вспомнила, что еще накануне, в среду крестопоклонной недели, в средокрестие, размочила жменю лапши, завела плошку теста и, подсластив сахарной пылью, что осела в швах льняного мешочка, испекла три креста. Принесла кресты из казенки, выложила на стол, и ребятишки радостно заелозили на лавке.

— Погодите, не торопитесь, торопыги, — сдержала их мать.