— Да.

— У меня гость, и прошу нас не тревожить.

Кто у тебя?

— Мой учитель, — тихо, но в то же время твердо ответила Хисако.

Гимпэй встал, подхваченный порывом неистовой ярости. Будь у него в руках пистолет, он не задумываясь выстрелил бы Хисако в спину… Он стреляет! Пуля пронзает ее насквозь и попадает в мать по ту сторону двери. Обе падают на спину, но Хисако красивым движением успевает повернуться к нему лицом, валится к его ногам и обнимает его колени. Из ее раны хлещет кровь, стекая по его ногам. В одно мгновенье грубая темная кожа на его подошвах становится шелковистой, прекрасной, как лепестки роз, и даже длинные обезьяньи пальцы, торчащие в разные стороны, словно погнутые зубцы гребня, омытые теплой кровью Хисако, становятся ровными и красивыми, как у манекена. Гимпэй спохватывается, что у Хисако не может быть столько крови, и видит, что кровь стекает также из раны у него в груди. Он теряет сознание и чувствует, будто его уносит на пятицветные облака, на которых восседает Будда Амида, собирая души истинно верующих… Все это видение длилось один короткий миг.

«Кровь моей дочери примешана к лекарству от экземы, которое она принесла для вас в школу», — раздается голос отца Хисако, и Гимпэй в ужасе замирает. Но это ему только послышалось.

Когда Гимпэй пришел в себя, он увидел грациозную фигурку Хисако у двери, и страх прошел. За дверью воцарилась тишина. Гимпэю показалось, будто дверь вдруг стала прозрачной, и он видит мать Хисако, трясущуюся под упорным взглядом дочери. Жалкая курица, у которой цыпленок выщипал перья! Из коридора донеслись нерешительно удаляющиеся шаги. Хисако быстро заперла дверь на ключ, потом повернулась и, прислонившись к ней спиной, заплакала.

Не прошло и нескольких минут, как в коридоре послышались тяжелые шаги. Вместо матери теперь к двери подошел отец и стал раздраженно дергать за ручку.

— Хисако, слышишь, открой! Немедленно открой!

— Я сейчас поговорю с твоим отцом, — сказал Гимпэй.

— Не надо.

— Почему? Ведь другого выхода нет.

— Я не хочу, чтобы отец вас увидел.

— Но я ничего не сделаю дурного. У меня даже пистолета с собой нет.

— Не хочу! Бегите через окно.

— Через окно?! Ну что же, попытаюсь. Ноги-то у меня как у обезьяны.

— В ботинках спускаться опасно.

— Я их снял.

Хисако взяла из шкафа несколько поясов и начала их связывать. Отец стучал в дверь все громче.

— Подождите минутку, я сейчас открою. И не волнуйтесь, пожалуйста! Мы не собираемся здесь покончить жизнь самоубийством или совершить что-нибудь дурное.

— Что?! Как смеешь ты так говорить с отцом?!

Слова Хисако все же подействовали на него, и стук в дверь прекратился.

Крепко намотав конец импровизированной веревки на обе руки, она кинула ее за окно и со слезами на глазах поглядела на Гимпэя. Он коснулся ее пальцев кончиком носа и стал быстро спускаться. Он хотел поцеловать ее пальцы, но, потому что все время с опаской поглядывал вниз, ткнулся в них не губами, а носом. Спустившись на землю, он дважды дернул за конец, давая понять, что все в порядке. Когда он дернул во второй раз, веревка, никем не удерживаемая, упала к его ногам.

— Ты даришь эти пояса мне? Спасибо, я их возьму на память! — крикнул Гимпэй.

Пробегая по саду, он на ходу быстро намотал веревку на руку. Оглянувшись, Гимпэй увидел в окне, через которое только что выбрался, две фигуры — Хисако и, по-видимому, отца. Наверно, ее отец не будет поднимать шум, подумал Гимпэй и ловко, словно обезьяна, перепрыгнул через резную решетку ворот.