— На самом деле я подумал о человеке-соглядатае. Сегодня я исповедовал одну несчастную юную женщину, и я думаю, что кто-то подслушивал за ее окном. Там, снаружи, есть галерея, и я уверен, что слышал, как под его весом скрипели доски. Мне хотелось встать и посмотреть, но, учитывая мою ногу, он бы убежал раньше, чем я сумел бы высунуть голову наружу, и вернулся бы обратно, без сомнения, как только я бы опять сел. — Шелк вздохнул. — К счастью, она говорила очень тихо.

— Разве тот, кто подслушивает, не оскорбляет богов, патера?

— Да, оскорбляет. Но, боюсь, его это не тревожит. И, хуже всего, я знаю этого человека — или, по крайней мере, начинаю составлять о нем представление, — и мне нравится то, что я увидел в нем. Я уверен, что в нем много хорошего, хотя он изо всех сил пытается это скрыть.

Орев захлопал здоровым крылом.

— Хорош Журавль!

— Я не упоминал его имени, — сказал Шелк Рогу, — и ты его не слышал.

— Конечно, патера. Я вообще почти не понимаю, что говорит птица.

— Прекрасно. Возможно, было бы еще лучше, если бы ты так же плохо понимал меня.

Рог покраснел.

— Прошу прощения, патера. Я не хотел… Это все из-за…

— Не имеет значения, — поспешно объяснил Шелк. — Совсем. Мы еще даже не начали говорить об этом, хотя поговорим. Должны. Просто я хочу сказать, что даже не должен был упоминать об исповеди этой женщины. Я слишком устал, чтобы как следует следить за своим языком. И теперь, когда патера Щука оставил нас… ну, я все еще могу поговорить по душам с майтерой Мрамор. Я думаю, что сошел бы с ума, если бы не она.

Он наклонился вперед на старом мягком стуле, стараясь собрать разбегающиеся мысли.

— Я хочу сказать, что он хороший человек, или, по меньшей мере, человек, который может быть хорошим, хотя и не верит в богов; тем не менее я собираюсь заставить его признаться, что он подслушивал, и тогда я смогу отпустить ему вину. Это будет трудно, я уверен, Рог, но я рассмотрел вопрос со всех сторон и вижу, что обязан выполнить свой долг.

— Да, патера.

— Я не имею в виду сегодняшний вечер. Вечером я был слишком занят, и еще больше в полдень. Я видел… кое-что, о чем, к сожалению, не могу рассказать тебе. Но я думал об этом особом человеке и проблеме, которую он собой представляет, с того мгновения, как вошел. Вот эта синяя вещь на крыле птицы напомнила мне о нем.

— И что это такое, патера?

— Шина. Я полагаю, что ты назвал бы ее так. — Шелк посмотрел на часы. — Твои родители сойдут с ума от беспокойства.

Рог покачал головой:

— Мелюзга скажет им, куда я пошел, патера. Я сообщил им перед уходом.

— Клянусь Сфингс, я надеюсь на это. — Шелк наклонился вперед, выпрямил поврежденную ногу, снял черный носок и развернул похожую на замшу повязку.

— Видел одну из таких, Рог?

— Полоска кожи, патера?

— Нечто намного большее. — Шелк бросил ее Рогу. — Я хочу, чтобы ты сделал кое-что для меня, если сможешь. Ударь ею по стене, изо всех сил.

Рог вытаращил глаза.

— Если ты боишься, что разобьешь что-нибудь, брось ее на пол, три-четыре раза. Только не здесь, не на ковер. На голые доски. Сильно, я имею в виду.

Рог сделал, как ему было сказано, потом вернул повязку Шелку.

— Она стала горячей.

— Да, как и должна была. — Шелк обмотал ею ноющую щиколотку и с удовлетворением улыбнулся, когда повязка затянулась. — Видишь ли, это не просто полоска кожи, хотя, не исключено, ее наружный слой сделан из кожи.