Адвокат прибыл в положенное время с целой кипой всевозможных карт различного масштаба, и они в течение трех часов ползали по ним, отмечая карандашом какие то географические объекты.

На следующий день адвокат прислал своему боссу бумаги с названиями нескольких островов, ценами на них, и Миома вновь ползал по картам, сверяясь с прайс листом, пока наконец не нашел того, что ему было нужно.

Ровно через три недели адвокат заключил с федеральными властями штата Гавайи сделку. За двести миллионов долларов он купил небольшой остров в океане со всеми имевшимися на нем постройками и сообщил об успехе Миоме.

На следующий день, зафрахтовав самолет, хозяин острова вылетел осматривать свое новое приобретение.

Остров находился в семи километрах от побережья и был сплошь усажен пальмами. На нем было несколько построек, включающих в себя полуразрушенную виллу, взлетную полосу и десяток хижин, в которых жили туземцы, промышляющие ловлей рыбы.

Целую неделю Миома жил под лучами палящего солнца и составлял список необходимых преобразований на острове. Для этого был вызван с побережья глава крупной строительной фирмы, который должен был впоследствии возглавлять постройку нового дома Миомы, нескольких административных зданий, а также должен был осуществить прокладку железнодорожного полотна по всей окружности острова.

Глава фирмы был удивлен таким заказом, но виду не подал, а согласно кивал на все сказанное Миомой. Последнее, что он записал, было пожелание, чтобы шпалы клались на расстоянии девяноста шести сантиметров друг от друга.

Сделав все необходимые распоряжения, Миома вернулся в Нью Йорк. Вечером он заказал ужин в номер и, ожидая его, смотрел в ночное небо. Его взгляд пробивался сквозь мириады звезд, красноватые веки не мигали, и мысль, тяжелая и основательная, оставляла свой след на каждой из планет Млечного Пути…

В номер постучали. Миома оторвался от окна, открыл дверь, рассеянно смотря, как ввозят тележку с ужином. Последнее, что он увидел и услышал, – это резкое движение официанта, выхватившего из под крахмальной салфетки пистолет с глушителем, и его слова перед выстрелом:

– Привет от мэра.

Последовало три выстрела в голову, Миома упал на ковер, заливая персидское чудо густой, словно вишневое варенье, кровью. Последнее, что он вспомнил, был отец с выражением отвращения на лице.

«Скорая помощь» доставила почти мертвого Миому в больницу, где он немедленно был положен на операционный стол. Нейрохирург был рад, что раненую голову не нужно брить, что она и так лишена волос, а потому сразу приступил к операции. Обследовав все три раны, он пришел в изумление. Лишь одна из них была глубокой, и пуля проникла в мозг, другие же были поверхностные, и, судя по царапинам на кости, пули просто отскочили от черепа, как от бронированного листа.

Вытащив из третьей раны кусок сплющенного металла, нейрохирург замерил толщину лобной кости пациента и, пораженный, вскрикнул:

– Не может быть!.. Три сантиметра!

Миома пролежал в реанимации двадцать три дня, а когда пришел в сознание и открыл глаза, то обнаружил, что левый ничего не видит, лишь розовая пелена застилает его, Миома закрыл глаза и с этой минуты, вплоть до выписки, обдумывал план мести. Тридцать шесть вариантов умерщвления мэра пришло в его изуродованную голову, но он остановился на последнем, самом жестоком и изощренном, сродни средневековой инквизиции.

Следующим утром он вызвал к себе в палату адвоката, уполномочил его вести все разборки с полицией и строго придерживаться того, что он, Миома, находится в полном недоумении: кому выгодно было его убить?.. Затем он велел адвокату подыскать двоих людей с уголовным прошлым и настоящим, желательно немых в прямом смысле этого слова и готовых за деньги на все.

Еще через тринадцать дней Миома выписался. Его внешний облик претерпел изменения. На лысом черепе треугольником расположились три вмятины, а зрачок левого глаза все время оставался неподвижным, так что создавалось впечатление, что он может управлять каждым глазом по отдельности.