Пусть другие скучают на рождественских вечеринках у себя дома, поют рождественские гимны и пьют горячий сидр, а на следующее утро с постными лицами сидят на жестких скамейках в церкви. Он-то, черт возьми, знает, как надо веселиться в Рождество!

—Ставлю двадцать фунтов на рыжеволосую! — выкрикнул он, скрестив на столе длинные ноги в охотничьих сапогах, и сделал большой глоток прямо из горлышка бутылки.

— К черту женщин, Колтрейн! — Зычный голос Граймза перекрыл выкрики и смех наблюдавших за сварой мужчин. — И тебя к черту! Ты обещал нам настоящее развлечение. Тех двух ирландцев помнишь? Где эти трагики, а, Колтрейн? Зови их сюда, пусть выступают. Можно даже не двоих, а одного — того толстого. — Он поднял пистолет. — Будь я проклят, если не попаду в него с первого раза.

Актеры прятались за большим креслом.

— Ты слышал, что он сказал, Клэнси? — спросил толстый коротышка, безуспешно стараясь втянуть свой огромный живот. — Ты говорил, что мы приехали сюда работать, неделю играть Шекспира за теплую постель, сносную еду и хорошие деньги. Всем счастливого Рождества! А что получается? Они стреляют из пистолетов, а мне уготована роль живой мишени! — Клэнси освободился из крепко державших его рук Клуни. — Подзаборники! Болтливые ничтожества! — бормотал он, выглядывая из-за кресла и рассматривая гостей. Лотта и рыжеволосая катались по полу в разорванных платьях. — Ну и ну! — воскликнул Клэнси, быстро прячась обратно за кресло. — Мне сорок три, Клуни, — сказал он, доставая из кармана платок и вытирая им мокрый лоб, — но я никогда такого не видел. Ничего не поделаешь, старик, придется уползать отсюда на коленях. И не говори мне, из-за кого мы здесь оказались, потому что я и слышать об этом не хочу. Ты меня понял?

Клуни кивнул. Он прекрасно все понимал. Это было унизительно — растрачивать свой талант на пьяниц и гулящих женщин. Но и подыхать в канаве тоже унизительно.

У актеров из бродячей труппы, играющей пьесы Шекспира, четыре месяца не было постоянной работы, когда Август Колтрейн нашел их в Лондоне и, хорошо заплатив, велел приехать к нему в поместье в Линкольншир. Клэнси согласился занимать гостей на рождественской вечеринке в доме Колтрейна, потому что это было все же лучше, чем остаться на Рождество без крова и пищи.

На самом деле их место в Лондоне — вот где их место. Но видно, не судьба. Вместо Лондона они вот уже четверть века скитаются по Англии и Ирландии в своей повозке, которую последние десять лет тянет их дорогая ослица по кличке Порция. Они ездят из деревни в деревню, произнося слова бессмертного Барда перед фермерами и торговцами, ночуют на сеновалах или в своей повозке, мечтая о том, что когда-нибудь возвратятся на лондонские подмостки.

И хотя им не раз приходилось уворачиваться от яблок и прочих фруктов, которыми их забрасывали зрители, но никогда еще в них не стреляли. Нынешняя ситуация заставляла крепко задуматься о своей профессии. Придется побеседовать об этом с Клэнси, подумал Клуни. Если им, конечно, удастся выбраться живыми из большой гостиной.

— Этот дом очень большой, Клуни, — шепнул Клэнси. — Спрячемся до утра в какой-нибудь комнате, а потом решим, что делать дальше. Утро вечера мудренее, говаривала моя мать. Святая была женщина. Давай ползи за мной.

Клуни смотрел, как худой — кожа да кости — Клэнси встал на четвереньки и пополз в сторону двери, ведущей, как он думал, в большую столовую. Чуть ли не упираясь головой в зад Клэнси, зажмурившись и ухватившись руками за его щиколотки, Клуни старательно полз за товарищем по несчастью.

Они почти достигли цели.