Мой офис в Палтиней уж точно не из самых шикарных. Здесь, в южной части Лупа, в отличие от процветающего в последние годы запада, и цены ниже, и комфорта поменьше. Подземка сотрясает окна четвертого этажа, беспокоя голубей и грязь, покрывающую стекла.

Мебель у меня самая что ни на есть спартанская — с полицейских аукционов и распродаж. Гравюру Уффицы над каталожным шкафом я в прошлом году сняла — уж слишком она казалась бесцветной и мрачной на фоне мебели оливкового цвета, — а на ее место повесила несколько цветных фотографий с картин Нела Блэйна и Джорджа О’Киффа, и все равно мою контору трудно принять за центр международного бизнеса.

Питер был тут однажды семь лет назад, когда привозил троих своих детей показать Чикаго. Он прямо-таки раздувался от важности — наверное, сравнивал свой уровень жизни с моим.

Чтобы пробиться к нему в послеполуденное время, потребовалась вся моя настойчивость в сочетании с некоторой долей нахальства. Первоначальные опасения, что его нет в городе или что он пребывает в гольф-клубе и потому недоступен, слава Богу, не оправдались. Но у него было множество секретарш и ассистентов, убежденных, что они могут справиться с моей проблемой, не беспокоя великого человека. Самую тяжелую стычку пришлось выдержать с его личной секретаршей, когда мне удалось до нее добраться.

— Сожалею, мисс Варшавски. — Она говорила с канзасской гнусавостью, вежливо, но достаточно твердо. — У меня есть перечень родственников, которым позволено отрывать мистера Варшавски от дел. Вы в этот список не включены.

Я смотрела, как голуби чистят свои перышки.

— Вы можете передать сообщение? Я подожду у телефона. Скажите ему, что его сестра Элина прибывает в Канзас-Сити шестичасовым рейсом; у нее даже есть деньги на такси до его дома.

— Мистер Варшавски знает о ее приезде?

— Нет, не знает. Поэтому я и хочу с ним связаться.

Прошло добрых пять минут — а платить-то за них придется мне, да еще по самому дорогому, дневному, тарифу, — прежде чем в трубке раздался низкий голос Питера. Он сказал примерно следующее: какого черта мне вздумалось посылать к нему Элину, да еще без предупреждения; он не допустит, чтобы дети видели, что она творит; у них нет места для гостей; и вообще, четыре года назад он совершенно ясно дал понять, что не собирается…

С огромным трудом мне наконец удалось пробиться сквозь этот словесный поток.

— Хорошо, хорошо, я все понимаю. Конечно, личность типа Элины никак не вписывается в особняк на Мишн-Хиллз. Там ведь все пьянчужки ходят наманикюренные. Не волнуйся, я понимаю.

Конечно, не лучшее начало для разговора, тем более что я собиралась обратиться к нему за финансовой помощью. После того как он наконец излил свою ярость, я объяснила ситуацию. Известие о том, что Элина на самом деле все еще в Чикаго и никакого нашествия на него не ожидается, к сожалению, нисколько его не смягчило. Он наотрез отказался дать ей денег на новое жилище.

— Ни в коем случае. Нет и еще раз нет. В тот последний раз, когда я давал ей деньги, я все объяснил предельно точно. После того как она профукала дом нашей матери… О чем тут еще говорить? А ведь тогда, если ты помнишь, я нанял ей адвоката; она вполне могла бы вернуть часть денег от продажи дома. Нет, больше я ей не помогаю. Пора бы и тебе принять такое же решение, Вик. Иначе такие, как Элина, выдоят тебя дочиста. Чем быстрее ты это поймешь, тем лучше.

Странное дело — слова его как будто повторяли мои собственные мысли, но слышать их от него было до того неприятно, что я вся сжалась на своем стуле.

— Насколько я помню, Питер, за адвоката она тогда заплатила сама. Даже не попросила у тебя денег, ведь так? Но дело не в этом.