— Я тебя предупредил, Варшасси: не суй нос не в свое дело. Иначе ты очень, очень пожалеешь, — прорычал он и швырнул трубку.

Я завязала кроссовки и помчалась вниз через две ступени. Пеппи заскулила, когда я пробегала мимо двери мистера Контрераса, но сегодня у меня не было на нее времени. Конечно, это несправедливо — заставить ее проторчать весь день с мистером Контрерасом, он не мог выгулять ее как надо. Но я не могла остановиться.

Мне хотелось кричать — столько на мне лежит всяких обязанностей: собака, Фери, Элина, Грехем, все остальные клиенты. А теперь эта бравада с Луисом Шмидтом. Дернул его черт позвонить мне с глупыми угрозами!

Получить бы небольшую сумму вперед, уехала бы к черту из этого города месяцев на шесть.

К трем часам я закончила изнурительные копания в жизни и привязанностях будущего перспективного вице-президента по маркетингу в фирме мистера Грехема. В свой отчет я включила его жену, сынишку и постоянную любовницу. Последнее, правда, мистера Грехема не слишком волновало. И это хорошо — иначе мне пришлось бы бежать еще в одном направлении, но для Грехема все, что ниже пояса, не имеет никакого значения, если не влияет на работу.

Только когда отчет был отпечатан и отослан, я позволила себе прерваться на обед. К тому времени я зверски проголодалась, но зато с каким же удовольствием я зачеркнула самое главное задание в своем «графике работ». Правда, страшно болела голова.

Я зашла в вегетарианское кафе за углом и взяла суп и йогурт. Голод я утолила, но головная боль не прошла. Я попыталась не обращать на нее внимания, думала о Луисе Шмидте и его злости на меня, но при такой головной боли не до логических выкладок. Когда я выезжала из подземного гаража, больше всего хотелось поехать домой и завалиться в постель, но невыполненные обязательства преследовали меня. Я повернула на север и поехала к дому Сола Селигмана.

Мое появление старика не обрадовало. Он никак не хотел давать фотографии дочерей. Потребовалась масса энергии — это при неутихающей головной боли, — чтобы оставаться вежливой и в то же время настойчивой.

— На вашем месте я бы тоже сердилась. За те налоги, что вы платите, можно ожидать должного обращения. Но, к сожалению, на свете есть множество бесчестных людей и вот — страдают такие парни, как вы.

Так мы беседовали минут сорок пять. Наконец Селигман сердито махнул рукой, подошел к массивному секретеру и откинул крышку. Бумаги лавиной посыпались на пол. Не обращая на это внимания, он покопался в оставшихся бумагах и вытащил пару фотографий.

— Вот… иначе вы никогда не уйдете. Дайте мне расписку и уходите. Оставьте меня. И не возвращайтесь, пока не выясните, что я чист.

Это были групповые фотографии: по всей вероятности, сделаны на какой-нибудь семейной вечеринке. Дочери Селигмана стояли в центре, рядом с матерью. По бокам — Рита Доннели с двумя молодыми женщинами, по-видимому дочерьми, но в тот момент я не придала этому значения — мне и смотреть-то было больно.

Я вытащила из сумки блокнот, вырвала страницу и написала для Селигмана расписку с описанием фотографий; буквы так и прыгали перед глазами, даже не знаю, что я накорябала. Старик засунул расписку в секретер и выпроводил меня.

Как я добралась до дома, ума не приложу. Меня бросало то в жар, то в холод. Я едва успела добежать до ванной, как меня вырвало. После этого стало немного легче, и я на подгибающихся ногах направилась к постели. Надела свитер, теплые носки и забралась под ватное одеяло. Когда дрожь утихла, я забылась свинцовым сном.

Телефонный звонок не сразу вернул меня к жизни. Прошло довольно много времени, прежде чем я очнулась и сообразила, в чем дело, — настолько крепко я спала. Ощущение было такое, будто заново родилась, но настойчивый телефонный звонок мешал насладиться моим новым состоянием.