Календарь, подарок от фармацевтической компании, висел на пробковой доске над моим столом между расписанием дежурств и протоколом лечения почечной недостаточности. «Подсолнухи» Ван Гога на февральском листке. Я никогда как следует не рассматривала эту картину, одно из тех знакомых изображений, мимо которых обычно проскальзывает взгляд, но сегодня обратила внимание, что цветы уже подвядшие. Прежде я этого не замечала. Когда ты вечно занята, то света белого вокруг не видишь, но стоит только взглянуть внимательней – начинаешь распознавать очевидные вещи, которые ранее упустила. Из некоторых цветков уже выпали семечки, но сохранившиеся лепестки пылали, как язычки пламени: шафран, охра и жженая сиена – краски, характерные для юга Франции. Внизу было нацарапано: «Арль» . Я представила, как колоритно звучало бы это название, если произносить его на французский манер – перекатывая букву «р» во рту, как нечто столь горячее и вкусное, что так и хочется проглотить.

– Там, на повороте дороги к Стоунхенджу, росло большое дерево; оно как будто ждало меня.

Я слегка вздрогнула от его слов, но, кажется, удачно это скрыла. Он говорил с французским акцентом, словно решил его продемонстрировать, заглянув в мои мысли.

– Мне захотелось въехать прямо в него, но следовало сначала позвонить в полицию, чтобы они успели убрать месиво, прежде чем кто то на него наткнется.

Я кивнула, скрывая свое потрясение. Он говорил правду, и столь сухое изложение фактов лишь усугубляло ситуацию. Я промолчала. Если начать отвечать слишком быстро, пациент может «закрыться». Вполне вероятно, что в случае с Лиамом так и произошло.

Молчание тянулось, пока Люк снова его не нарушил:

– Все вокруг серое. И тишина. Я будто брожу по пепелищу. И в воздухе тоже пепел, как после всемирного пожара.

Пепел. Мне всегда нравилось, как звучит это слово. Оно ощущалось на языке как нечто очень мягкое, и это было странно – настоящий пепел скрипел бы на зубах и был невыносимо горьким на вкус.

– Память стала ни к черту. Не хочу ничего делать, даже то, что мне обычно нравится. Меня ни хрена не волнует. – Голос Люка звучал возмущенно обиженно, как будто посреди ночи в его дверь ломился незнакомец. – И мне больше не хочется секса.

Не сдержавшись, я окинула взглядом его фигуру. Несмотря на развитую мускулатуру, я почему то не могла представить его в спортзале. Кожа была обветренной. Он будто явился из какой то глуши, где нет никого, кроме птиц в небе. Карточка в моей руке утверждала, что ему сорок; взъерошенные каштановые волосы, доходившие до воротника, уже начинали седеть. У него были крупные ладони и широкие плечи, длинный нос, темно карие глаза и небольшой шрам справа около губ. Такой тип лица привлек бы мое внимание в толпе. Врачам не полагается думать о пациентах в подобном ключе, но это происходит непроизвольно, из за привычки оценивать все так, как будто измеряешь рост или вес. Удивительно, как много можно понять с первого взгляда, выводы делаешь раньше, чем сама их осознаешь. Учитывая возраст, пол и имя, с невероятной точностью можно предугадать, в чем будет заключаться проблема, еще до того, как пациент произнесет первое слово.

– А раньше вы чувствовали себя подобным образом?

– Не до такой степени плохо.

– Но у вас уже бывала депрессия?

– Да.

– Достаточно сильная, чтобы потребовалось лечение?

Люк кивнул, но его глаза затуманились, будто он спрятал поглубже какую то тайну. Никто не выкладывает всю подноготную на первом приеме. Роджер считал, что надо представить себя на месте пациента и ждать, сколько потребуется. Это замечательное правило, но если у тебя море времени.

– Понятно. Мне важно это знать.

Он немного расслабил руки на коленях. Мелькнуло массивное золотое обручальное кольцо и золотые запонки.