— Так Симеони заговорил?

Кроткий взгляд инквизитора вдруг стал ледяным.

— Я же сказал, он слишком слаб, чтобы сопротивляться. Похоже, он имел склонность к вину и еще ко множеству предосудительных вещей. Боль часто приводит его в состояние бреда, и тогда он начинает поносить служителей церкви.

Михаэлис застыл.

— Предполагаю, что нахожусь в их числе.

— Правильно предполагаете. Однако успокойтесь, я высоко оценил работу, которую вы провели в деле обвинения Карнесекки. Джулия Гонзага очень больна. Достаточно очередного ухудшения — и вся ее корреспонденция в моих руках. Тогда ее любимого еретика не спасет и сам герцог Тосканский.

Произнося эту тираду, брат Гизлери покосился на кардинала д'Альтемпса. Тот улыбнулся.

— Брат Гизлери, я состою в родстве с Медичи, но принадлежу к миланской ветви рода. И потом, вы прекрасно знаете, что я никогда не стал бы вмешиваться в защиту еретика. Тот, кто этим займется, будет мне весьма подозрителен. Думаю, что и вам тоже.

Великий инквизитор подошел к креслу, где раньше сидел Михаэлис, и опустился в него.

— Именно с таким случаем я и столкнулся. Несколько дней назад в Рим примчалась любовница Симеони, некая Джулия Чибо-Варано. В полном отчаянии она явилась ко мне, несмотря на то что отлучена от церкви… Полагаю, падре Михаэлис, вы с ней знакомы.

Иезуит вздрогнул. Сердце у него бешено колотилось, когда он ответил, безуспешно пытаясь изобразить равнодушие:

— О да… Я думал, она в Париже. Никак не мог себе представить, что она явится сюда.

— Откуда такая уверенность? Вы приставили к ней слежку?

Михаэлису все никак не удавалось успокоиться.

— Да… то есть нет… но я знал, что она при дворе.

— Но она здесь и рассказывает гораздо больше, чем ее возлюбленный.

— Вы… ее арестовали? — Голос иезуита дрожал, но он ничего не мог с собой поделать.

В глазах брата Гизлери появилось ироническое выражение. Он обладал необычайной способностью мгновенно менять выражение глаз, словно в нем жили сразу несколько душ.

— Нет, хотя вполне мог это сделать, учитывая, что она отлучена от церкви и связана с колдуном. Хотя она, по правде говоря, уверена, что отлучение с нее снято благодаря вмешательству Алессандро Фарнезе. Я с ним говорил, и он такой факт полностью отрицает.

Падре Михаэлис сглотнул.

— Но вы собираетесь заключить ее в тюрьму?

— Успокойтесь, не собираюсь.

Это «успокойтесь» прозвучало сардонически, словно инквизитор говорил иезуиту: «Учтите, что мне все известно».

— Эта женщина мне полезнее на свободе. Пока я не разрешил ей свидания с ее некромантом, но дал понять, что дальнейшие разоблачения могут заставить меня сменить позицию. Она целые дни проводит в моей прихожей. Ей еще не понять, что, увидев Симеони, она его вряд ли узнает: в нем не осталось ничего человеческого.

Падре Михаэлис был потрясен и не знал, что сказать. Воцарилось долгое молчание, которое нарушало только шуршание листов рукописи в руках д'Альтемпса. За окном пошел снег.

Глаза брата Гизлери снова поменяли выражение и стали приветливыми, почти веселыми.

— Ну же, падре Михаэлис, не будьте таким мрачным. Сейчас я сообщу вам прекрасную новость. Я уже порекомендовал вас на должность великого инквизитора Франции, на место кардинала де Лорена. Это настроит против меня мой орден, который не склонен выпускать из рук бразды правления таким важным органом, как инквизиция, но меня это мало заботит. Ваша деятельность в отношении Карнесекки убедила меня, что никто, кроме вас, недостоин этой должности.