Липарен снова укрыл Мишеля одеялом и развел руками.

— Мишель, мы платим по счетам во вселенной, которая создана мыслями живущих. Изменятся эти мысли — изменится вселенная. Это и есть конец исторической эры: смена доминирующей мысли и, как результат, изменение космоса.

— Я знаю. Вы не первый мне это говорите, — прошептал Мишель. — Но я убежден, что верны именно наши законы.

— Пока да, но и они изменятся.

Липарен выпрямился.

— Мишель, у медиков принято говорить друг другу правду. Из того, что я увидел, я могу заключить, что от вашей болезни средств не существует. Вам осталось жить несколько часов.

Мишель слабо улыбнулся.

— Вы забываете, Жозеф, или Денис, или Жан, что я тоже врач. К смерти я готов и покидаю эту жизнь без особого сожаления. Но меня пугает то, что ждет меня потом.

— Я вас понимаю, но знайте, что мир, который вас ждет, будет подчиняться старым законам. Он будет соответствовать тому, во что мы верим, а значит, будет поддаваться скальпелю нашей воли и воображения. Меняются земные времена, но не времена наших снов.

— Это-то меня и страшит. По ту сторону могилы меня ждет злокозненный колдун. Он свободно передвигается в астральном свете, изменяет по своей воле триста шестьдесят пять небес Абразакса. Годами он посылает мне знаки, чтобы напомнить о вызове, который мне бросил.

Липарен нахмурил брови. Он подвинул к кровати стул, уселся на него и взял Мишеля за руки.

— Возможно, я смогу помочь вам лучше, чем как медик. Какие сигналы он вам посылал?

— Прежде всего, скарабеев.

Мишеля передернуло.

— Фаланги скарабеев, возникающие из ниоткуда. Они ползали по столу королевы Франции, по моей кухне, торчали изо рта моего кота.

Липарен немного подумал, потом сказал:

— Ну, это не такое уж мрачное явление. Плутарх описывал повадки этих насекомых, у которых нет самок. Из своего семени они скатывают шарики и катят их с востока на запад, подражая ходу солнца. Из такого шарика рождается новый скарабей, и ему не нужно вмешательство самки.

Он помолчал и спросил:

— Это вам о чем-нибудь говорит?

Мишель вдруг почувствовал, что его охватила лихорадка. Он был так поражен, что уже не понимал, откуда взялось лихорадочное состояние: от болезни или же от новости, которую услышал. Ему с трудом удалось выговорить:

— Ему нужна… Вселенная без женского начала… в которой будет Солнце, но не будет Луны… будет сила, но не будет жалости…

— Вот почему скарабеи! — воскликнул Липарен. — Скажите, Мишель, а еще были какие-нибудь знаки?

— Да, и много… Кольцо в форме змеи превратилось в настоящую змею и даже поползло… Но я уже был болен, и мне могло показаться.

— Ничего подобного!

Липарен был очень взволнован, и ему не терпелось все объяснить.

— Уроборос, змей, кусающий себя за хвост, всегда был символом единения мужского и женского начал. Имя Ева, Хава, происходит от хайя, «жизнь», и хивья, «змея». Змея, свернувшаяся кольцом, — добрая сущность, она включает в себя и мужское и женское начала, два лица космоса. А растянувшаяся змея, похожая на того змея, что сотворил Моисей, — это мужской символ, символическое изображение фаллоса.

— Я ничего этого не знаю, — прошептал Мишель смущенно и устало. — Знаю только, что кто-то ждет меня после смерти, и этот кто-то уповает на насилие как на абсолютный мировой закон. И я не уверен, что у меня хватит сил ему противостоять.

Липарен вскочил на ноги.