Лишь одну вещь Джо Энн все-таки сделала для него, и это перевернуло всю его жизнь. Кристи. Добрая, чудесная, прекрасная Кристи. Он не мог смотреть на нее объективно. Она была Моной Лизой, красивее, чем самая высокооплачиваемая фотомодель или имеющая самый большой успех кинозвезда. Для него она олицетворяла все это. Персики со сливками. Мисс Молодая Америка. Девушка, за которую с радостью сложат свои головы солдаты на чужбине. Живое воплощение всего здорового и доброго в этой стране. Кристи не пьет, она не балуется наркотиками. Она регулярно ходит в церковь. Любит и почитает своих родителей. Хорошо учится в школе. Не путается с парнями.

При мысли о последнем он печально улыбнулся. Отцы неизбежно рано или поздно сталкиваются с этой проблемой. Он страстно желал избежать роли отца-собственника, но был далеко не уверен, что ему это удастся. Сама мысль о будущих ухажерах Кристи напрочь выводила его из себя. Дай Бог, чтобы этот кто-то был добр к ней. Она, несомненно, заслуживает этого, но в жизни не всегда получаешь то, чего заслуживаешь. Он отбросил все эти мысли. Этого еще не случилось. Пока.

– Кристи, пойдем на пляж, покидаем «летающие тарелки». У меня просто руки чешутся.

– Пойдем, папа.

Оба они, отец и дочь, скорее походили на брата и сестру, когда стремглав неслись по зеленой лужайке к уже остывающему под лучами вечернего солнца песку пляжа.

Никто из них, за исключением Энн Либерманн, особенно и не хотел ехать, но она настаивала, и вот все оказались здесь.

Это был Палм-Бич во всей своей порочной красе. Огромный дом на Эль-Бравовэй вибрировал, как туго натянутая кожа большого басового барабана, гудящего, сверкающего, содрогающегося от мощной, ревущей толпы, которую поместили в его внутренности. Лайза обещала, что званый вечер у фон Пройссена превзойдет все мыслимое, и ее предсказание оказалось на удивление точным. Представление начиналось с лакеев, паркующих машины. Обычно они были одеты в аккуратную униформу – красные жилеты, опрятные рубашки с открытым воротом, черные брюки, черные ботинки. Но не сегодня. В эту ночь они были обнажены до пояса, их смазанные жиром торсы блестели и отражали свет горевших у них в руках фонариков. Надето на них было что-то вроде белых плиссированных юбок длиной едва до колен и доходившие до щиколоток сапожки, привязанные кожаными ремнями. Их выходило по двое к каждому лимузину. Один светил фонариком, другой ставил машину на стоянку – это волей-неволей напоминало каждому из прибывших, что на огромных, с золотым тиснением пригласительных карточках, украшенных причудливым гербом баронов фон Пройссенов, была указана тема вечера:

Древний Рим.

Энн Либерманн взревела от восторга. – Я же говорила вам, что это будет замечательно. Я познакомилась с Хайне фон Пройссеном в Венеции на Биеннале. Он абсолютно сумасшедший. Изысканно, восхитительно сумасшедший. Право, Лайза, не надо быть такой старомодной. Это именно то, что нужно в этом городе, – немного эксцентричности.

Лайза вежливо засмеялась. Если Энн Либерманн счастлива, то счастлива и она. Если каким-то отпрыскам германских оружейных магнатов хочется расстаться с частью не праведно нажитых их предками денег и попутно развлечь ее лучшую писательницу, то она перетерпит эту вечеринку, оставив свое мнение при себе.

Мысли Скотта бежали в том же направлении. Он знал некоторых из этих ребят. Тех, кого богачи заставляют так одеваться. Среди них была и пара приятелей, напарники по серфингу. Что же касалось его, то все это представлялось Скотту плохой шуткой. Уже в отношении самих юбок затея была достаточно неудачной, ну а намазанные жиром тела и вовсе создавали впечатление какого-то вызывающего зевоту фильма. Конечно, все это задумывалось как острое развлечение, как милая, хоть и далекая от свежести, шутка, но всему же есть предел.