|
Начиная от отцов-пустынников до католических святых, которые доходили до крайностей в умерщвлении плоти (лобызали язвы больных чумой), речь шла об уничижении тела с целью ускорить обретение тела прославленного и примкнуть к незримой Божественной иерархии. Выйти из-под власти материи значило избавиться от тления, ведь сексуальность, по святому Амвросию, и есть то роковое клеймо, та преграда, что отделяет нас от совершенства Христа. Не обретаем ли мы в самых радикальных деяниях нашего профанного мира религиозный опыт, к которому восходят истоки западной культуры? Похоже, здесь опять оправдывается гениальная интуиция Честертона: «Современный мир полон христианских идей, доведенных до безумия». Высшее достижение сексуальной эмансипации — это отречение от секса ради высокой интенсивности побежденного страдания и преодоленного отвращения.
2. Новые сексоотступники
Бунт против биологической предопределенности проявляется и в возвращении, казалось бы, отмененного понятия — воздержания, к которому призывают новые меньшинства. Такая новость привела бы в восхищение утописта Шарля Фурье — он предоставил бы этим раскольникам в качестве исключения почетное место в своей системе. Сразу следует отметить одно отличие: прежде воздержание было вынужденным, сегодня оно результат свободного выбора (не будем говорить о целомудрии пресыщенных старых супругов, знающих друг друга наизусть). Некогда воздержание выполняло многообразные функции: оно заставляло умолкнуть животные потребности тела, объединяло два вида поста, диктуя умеренность в пище и укрощение вожделений плоти, дабы положить конец бесстыдству утробы и глотки ради очищения души. Если бы перед нами стояла задача более тонкого анализа, мы сказали бы, что древние стремились разумно управлять телом, христиане же хотели его преобразить, вырвать из-под власти животного мира, покончить с воспроизводством. По словам Климента Александрийского (конец II века), речь идет не о том, чтобы обуздывать себя в своих желаниях, но о воздержании от желаний. Целомудрие было не просто пассивно претерпеваемым состоянием — то было завоевание, следствие выбора. Девственниками не рождались, ими становились, отвергаясь испорченности мира дольнего и ставя на место чистоты телесной, присущей девушкам, чистоту души, вечную и нерушимую, доступную для обоих полов. В наше время целомудрие утверждается, напротив, как реакция на обязательность оргазма, о которой нам твердят день и ночь. Когда вчерашний подрывной элемент — прожигатель жизни — становится воплощением нормы, то норма вчерашнего дня — самоконтроль — превращается в символ подрыва основ. Поскольку новые божества — счастье и расцвет личности — требуют каждодневной дани, не удивительно, что многие молодые люди решают сбросить ярмо сексуальной зависимости. Впрочем, неверно было бы предполагать, что каждый индивид наделен сексуальностью: некоторые совершенно ее лишены и нисколько от этого не страдают. (Немало юных девушек соглашаются на интимные отношения «из вежливости», следуя общепринятым условностям.) Кто-то добровольно избирает пассивность, уходя от конформизма, стремясь открыться иным ценностям, которые скрыты от нас «генитальным наваждением». Отвергнув диктат чувственности, мы проявляем диссидентство и можем приблизиться к благам более существенным. (Для мужчин — подчеркнем — имеют значение также опасение утратить жизненную энергию, забота об экономии сил. В этом случае каста отступников — это каста бережливых.) Не будем впадать в заблуждение: потеря сексуального аппетита, о которой мы говорим, определяется относительно установленного порядка. Мы далеки от монаха III века Оригена, который поразил нас своим пониманием кратчайшего пути, так как оскопил себя, желая скорее заслужить рай. Ничего общего не наблюдается и с воздержанием большинства знаменитых философов (Кант, Кьеркегор, Ницше), этих великих концептуальных девственников, неудовлетворенных холостяков, непримиримых женоненавистников — они переживали во плоти идеал аскетизма, даже когда утверждали, будто с ним борются, принуждали свое тело к молчанию, чтобы всецело служить мысли. |
