Эрнст Иоганн вовремя взял себя в руки. Видимо, понял, что его любовница – это не Бенигна Готлиб.

– Анна, вам следует хорошенько подумать, прежде чем отказываться, – начал фон Бюрен. – Русский престол – это есть власть, деньги. Императорская корона украсит вашу голову. Подумайте!

– Я подумаю, – непривычно кротко ответила Анна, уставясь в солонку, которую слуги не удосуживались убрать со стола. Переведя взор на Эрнста Иоганна, вздохнула: – Я, друг мой сердечный, не девочка уже. Престол русский мне еще никто не предлагал. Мало ли что на Москве болтают. Помнишь, болтали, что первую жену Петра Алексеевича из монастыря вытащат да на трон посадят? Кто же фон Бракелю правду-то скажет? Кто он такой-то? Дворянишка мелкий, худородный. Никто из сильных людей с ним даже и разговаривать не станет.

– Анна, я же тебе говорил, что фон Бракель имел долгий беседа с вице-канцлером Остерманом…

– Эрнестушка, – перебила герцогиня своего фаворита, чего раньше никогда не позволяла себе. – Остермана, Андрея Иваныча, я с младых ногтей знаю. Еще до того, как он бароном и вице-канцлером стал. Братец его старший нашим учителем был. Частенько он к братцу своему, паразиту безносому, в гости захаживал. Андрей Иваныч – умный человек, кто бы спорил… Голова у него – дума Боярская, как в старину бы сказали. Конечно, – поправилась Анна, – Андрей Иванович мне много добра сделал. Токмо он наврет – недорого возьмет. Нельзя ему верить. Александра Данилыча-то, князя светлейшего, кто подсидел? Он, Остерман! А Данилыч-то, – хохотнула герцогиня, – Андрея Иваныча вернейшим человеком считал, за себя оставлял. И шмякнулся князь в грязь! Хотя, – хмыкнула герцогиня, вспоминая обиды, причиненные Меншиковым, – поделом ему, пирожнику! Взял Андрей Иваныч да слух и пустил, что меня на царство позовут.

– Анна, такие вэшши не есть шутка, – сказал обескураженный фон Бюрен. – Зачем вице-канцлеру лгать? Если вы хотите, я зейчас же привезу фон Бракеля, чтобы он видерхолен… – запнулся фон Бюрен, от волнения забывая русский язык, но тотчас же нашелся, – пофторял… пофторил взё услышанное.

– Господь с тобой, Эрнестушка, – примирительно сказала Анна. – Верю я тебе, что ты, дурачок мой родной! Только ты меня тоже пойми. Я же хоть и не умная, но не совсем дура. Рано еще прожекты-то строить. Вот ежели приедет кто из сильных людей да скажет – мол, приходи, Анна Ивановна, да царствуй, – тогда и будем думать, а щас-то чего голову ломать? Не волнуйся ты так. Сходи лучше, винца выпей.

Герцогиня Курляндская встала, потрепала по щеке своего фаворита и вышла. Фон Бюрен вскочил было, чтобы следовать за ней, но передумал. Пусть побудет одна.

Любимой залой для Анны была маленькая «дамская» комната, где в течение нескольких столетий супругам герцогов Курляндских было положено заниматься рукоделием. Нынешняя герцогиня рукоделие невзлюбила с детства, когда старица Алена – большая рукоделица, проживавшая при маменьке в Измайловском, – учила царских девок золотому шитью. Если у Палашки получалось неплохо, а Катька вышила такие ризы, что игумен Андриан ахнул от радости, то у Аньки был сплошной разор – перевод дорогих ниток и испорченный шелк.