Кроме того, я не собираюсь выступать зачинщиком дискуссии, какого именно числа сентября произошло то или иное событие. Если говорят, что именно пятого сентября, то пусть это будет пятого сентября. Если говорят, что это было шестого сентября, то пусть это будет шестого сентября. История-то уже прошла. Споры эти идут только для того, чтобы инициатор спора мог доказать свою причастность к событию или наоборот непричастность.

Решение пришло само собой. Во время поездки какой-то московский хулиган выстрелил в мою машину из рогатки. Камень попал в боковое стекло, и оно треснуло. Молодец хулиган. Стекло пока держится, а почему мне не использовать примитивное метательное орудие для посылки сообщения на территорию посольства?

Рогатку сделать не проблема для того, кто занимался этим в детстве. В моем детстве этого вообще не было. Мои пробы самому сделать рогатку ни к чему не привели. Надо знать ее устройство и технологию изготовления. То, что я делал, то не стреляло, то обрывалось. Пришлось подкараулить малолетнего хулигана и отобрать у него рогатку.

На пустыре я тренировался, чтобы камешек с бумажкой пролетел именно такое расстояние, какое мне нужно. Посольство, вероятно, находится под наблюдением тайных агентов Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией. Надо пойти осмотреть прилегающие к посольству дома и попробовать выстрелить запиской с чердака в сумерках. Так я и сделал.

В течение трех недель в один и тот же день недели и в одно и то же время я бросал записки с текстом на немецком языке: «Ich warte Brief. Paul» (Я жду письмо. Пауль). На одну записку могут не обратить внимания, посчитав это провокацией. Вторая записка должна привлечь внимание. Она будет передана сотрудникам, занимающимся разведывательной работой или связанным с ними. Третья записка подтвердит, что ее автор ждет связи.

Через неделю после первой посылки сообщения я начал наведываться в почтовое учреждение на Мясницкой улице, которое являлось центральным. Несмотря на гражданскую войну, почта в Москве работала в целом нормально. Еще через месяц я получил письмо до востребования на мою российскую фамилию. Текст письма был написан женской рукой и представлял собой любовную записку, типа: «Ваня, я очень соскучилась по тебе. Жду тебя в 7 вечера на Чистых прудах». По моему пониманию, я должен прогуливаться по Чистопрудному бульвару, где меня будет ждать человек, которого я знаю. Отсутствие даты указывает на то, что меня ждут постоянно.

На следующий день, пораньше отпросившись с работы, я пошел на Чистые пруды. Шел не торопясь, внимательно поглядывая на прохожих, идущих параллельно или навстречу мне, запоминая их внешность. При поворотах я бросал незаметный взгляд назад, чтобы посмотреть на тех, кто у меня находится за спиной. Проходя с правой стороны от пруда, на его противоположной стороне я увидел Густава.

Густав сидел на скамейке лицом к пруду и грыз сухарь. Одет он был в поношенное темное пальто, серую кепку и ничем не отличался от москвичей, вышедших вечером погулять к пруду. Он видел меня и мог наблюдать за тем, есть ли за мной наблюдение или нет. Точно также и я мог видеть, находится Густав под наблюдением или нет. Обойдя пруд, я стал приближаться к Густаву. Увидев меня, Густав улыбнулся и сказал:

– Иван, как давно я тебя не видел.

Это означало, что за мной наблюдения нет.

Сев рядом с Густавом на скамейку, я кратко рассказал мою одиссею по России, сообщил о своем местожительстве, предполагаемом изменении семейного положения, месте работы и намерении поступить на учебу в техническое училище.

Густав одобрил мои действия.

– Ты молодец, мой мальчик, – сказал он, – я рад, что ты жив. Ты очень хорошо легализовался. Мюллер доложил мне, что видел тебя в расположении войск, которые встретились на пути нашего наступления.