За длинным столом сидела худая как щепка, женщина, которую я мысленно сразу назвал «канцелярская крыса». Другого определения этой особе, которая была почти точной копией секретаря, подобрать было нельзя. Весь её внешний вид говорил, что она очень много времени проводит в помещении, где мало естественного света, очень тесно, но зато много различных бумаг. Лицо её было таким же бледным, почти синюшным, глаза близоруко щурились за толстыми стёклами очков в металлической оправе. Одета она была в тёмное платье с белым воротничком, волосы зачёсаны в тугой пучок на затылке. Перед ней лежала толстая папка с какими-то документами, и она явно нервничала, теребя край папки тонкими пальцами с обкусанными ногтями.

Мне сразу же пришла в голову мысль, что это Анна Николаевна Орлова, заведующая архивом треста, и что они готовятся держать отчёт передо мною, текст которого и печатает секретарь-машинистка в приёмной.

— Вы Анна Николаевна Орлова, полагаю? — я постарался своему голосу придать максимальную учтивость, даже некоторую мягкость, чтобы разрядить обстановку.

— Да, — растерянно ответила хозяйка архива, явно ожидавшая чего-то худшего. Её голос дрожал.

— Что-то мне подсказывает, вам кто-то приказал подготовить отчёт о проделанной работе и приготовиться к заслуженному наказанию за то, что Сталинград до сих пор лежит в руинах? — я не удержался и улыбнулся, чтобы показать, что не собираюсь их казнить за развалины города.

Содержание мною сказанного, а самое главное ироничный тон, вызвали улыбку и разрядили складывающуюся напряженную обстановку. Анна Николаевна робко улыбнулась в ответ, её плечи расслабились. Управляющий трестом улыбнулся тоже, и неожиданно как-то застенчиво подтвердил:

— Есть такое дело, товарищ Хабаров. Проходите, располагайтесь, — он сделал неопределённый жест единственной рукой, который можно было истолковать двояко в отношении предлагаемого мне места. Я мог сесть либо к столу управляющего, либо к длинному совещательному столу, где сидела Орлова.

Я повернулся к открытой двери кабинета. Андрей шёл за мной как тень и наверняка стоял в приёмной, ожидая моих распоряжений, готовый выполнить любую просьбу.

— Я, Сидор Кузьмич, думаю, нам сейчас полезнее всего будет попить чаю, — предложил я, кивнув в сторону приёмной, где на небольшом столике в углу стоял большой, скорее всего объёмом не меньше пяти литров, самовар.

Сергей Михайлович конечно не был большим специалистом в этой области антиквариата, но его знания мгновенно всплыли в моей голове, и я предположил, что это скорее всего какой-нибудь революционный образец, так как на нём, вроде бы, удалось разглядеть дату 1921 и какой-то советский герб с серпом и молотом. Самовар был медный, начищенный до блеска, явно предмет гордости учреждения.

— Да, не мешало бы, — улыбнулся хозяин кабинета, и эта улыбка изменила всё его лицо.

Улыбка у него была неожиданно для меня добрая и даже застенчивая, совсем не та, которую можно было бы ожидать от сурового саперного майора и управляющего трестом. Я попытался представить, и мне стало от этого очень нехорошо, как этот майор, командир отдельного инженерного батальона, отдавал страшные приказы взрывать при отступлении заминированные им же накануне дома, какие-то учреждения, школы, больницы или мосты, всё то, что он же строил ещё несколько месяцев назад, до войны. Какой ужас должен был испытывать этот человек, нажимая на рубильник взрывной машинки и видя, как в воздух взлетают результаты его же собственного мирного труда.

— У нас как раз самовар закипел минут двадцать назад, вот только… — Беляев как-то смущённо улыбнулся и не закончил фразу, но продолжение было понятно.