Я молча положил перед ним на стол документы составленные Кошевым.

— Ознакомьтесь вот с этим, Виктор Семёнович.

Виктор Семёнович прочитал всё дважды, и очень внимательно, иногда возвращаясь к отдельным фразам. Потом отложил бумаги, снял очки, потёр переносицу. Закончив, он дрогнувшим голосом сказал своё мнение:

— Этот… как его… Алексей Фомич Кораблёв… он спас не только свою дочь и внуков, но и, судя по всему, несколько десятков наших солдат. Может быть, и больше.

— Да, так получается, немцы там больше не дёргались, — кивнул я. — Ни одной контратаки после этого. Только изредка постреливали для порядка. До самого момента капитуляции на том участке наши не потеряли ни одного человека убитым, всего лишь трое раненых. Виктор Семёнович, такое нельзя забывать. Это надо увековечить.

— Согласен полностью, — твёрдо сказал Виктор Семёнович. — Я это, — он показал на написанное Кошевым, — в Москву перешлю. Пусть там решают. Посмертно, понятное дело.

Несколько минут мы сидели молча, каждый думая о своём. Разговаривать совершенно не хотелось. Война откатилась уже достаточно далеко на запад, мы её уже не слышим, не видим взрывов и пожаров, успешно устраняем причинённые ею разрушения, возвращаем город к жизни. Но она почти каждый день напоминает о себе. И часто вот такими историями, которые вдруг выплывают то там, то тут, из руин и пепла.

— Ты наверняка собираешься как-то помочь этой… — Виктор Семёнович заглянул в бумаги, — Надежде Алексеевне Колесниковой? — прервал молчание он.

— Да, — кивнул я. — У нас в Блиндажном нужно открывать детский сад-ясли. Помещение в принципе есть. Но работать пока некому, сами понимаете, в чём проблема. Все стремятся работать там, где дают рабочие карточки. Мы откроем ведомственный, нашего треста, сад-ясли. С хлебными карточками теперь нам проще. Предложу ей там работать, а заодно и старшей дочери, девчонке ведь почти четырнадцать, она вполне может помощницей быть. Осенью дети пойдут в школу. Место для жизни найдём, ребята там ещё несколько блиндажей отремонтировали, вполне можно жить. По-любому лучше, чем в воронке, превращённой в землянку.

— Понятно, не объясняй дальше, — махнул рукой Виктор Семёнович. — Ваше право. Помощь семье героя дело святое.

Он помолчал, потом резко сменил тему:

— Что с политехом?

Смена темы была неожиданной, но я не растерялся и сразу же ответил:

— Анна Андреевна в течение недели подготовит все расчёты, обоснования, сметы, вполне осуществимые планы обучения, предполагаемые источники финансирования, ну и все наши предложения. Обещала уложиться в срок.

— Хорошо. Как будет готово, сразу же мне на стол, не задерживай.

Виктор Семёнович открыл свою толстую рабочую тетрадь, и я понял, что сейчас меня ожидают какие-то новости. Наверняка не самые приятные, судя по его лицу.

— Тебе, уважаемый Георгий Васильевич, — он поднял на меня глаза, — замечание от партийного бюро за то, что ты не выполняешь решения партийных органов по твоей персоне.

— А в чём дело, Виктор Семёнович? Я что-то не понял, — искренне удивился я.

— Какое решение было принято относительно твоей учёбы? А ты что сделал? Вернее, чего не сделал?

— Виноват, товарищ Андреев, — опустил я голову. — Совсем закрутился, забыл. Завтра же исправлюсь, честное слово. Поеду в гороно и всё решу, и с моей учёбой, и с вопросом открытия института. Вы не волнуйтесь, я предполагаю к началу июля начать сдавать экзамены за среднюю школу.

— Если не начнёшь, получишь выговор по партийной линии, — Виктор Семёнович, похоже, не шутил, а говорил совершенно серьёзно, глядя мне прямо в глаза.