— Продуть среднюю, — вполголоса скомандовал Командир.

Забурлил воздух, заурчала вода. Стрелка глубиномера не дрогнула, а палуба вдруг накренилась.

Приняли воду, пошли вниз.

Все понятно. Уперлись рубкой не в отдельную льдину, которую лодка легко с себя сбросила бы, а в сплошной ледяной покров. Схватилось там, наверху.

В центральный пост вошел капитан «Малютки». Хоть и молод был — по годам и по опыту, — все сразу понял.

— Вертикальное всплытие? — предложил он. — Погрузимся поглубже и рванем. Может, пробьем?

— Может, пробьем, — медленно проговорил Командир. — А может, и побьемся. Идем дальше.

Через пять минут все, кто находился в лодке, поняли, что произошло. Паники не было. Не было даже растерянности. Было молчание.

— Нам нужно продержаться два часа, — сказал Командир. Откуда он эти два часа взял, не знаю. — Всем лежать, хождение прекратить.

А какое там хождение — ступить некуда. В гальюн только отлучались.

— Мы вырвемся из этого плена, — уверенно сказал Командир. — Терпение и выдержка.

Лодка спокойно, словно и не знала, в какую попала беду, шла себе и шла под тихо урчащими электромоторами. А чего ей волноваться? У нее начальник есть. Как ей скажет, так она и сделает. Если сможет…

Через час Командир снова дал команду на всплытие. Вертикально. Застопорили двигатели. Продули все цистерны разом. Лодка рванулась наверх, как рыбацкий буй. Ударилась в ледяную крышку над морем. Глухо ударилась, бесполезно. Снова ушли на глубину, пошли вперед. С надеждой. А с чем еще-то?

— Форштевнем бы взломать, — вздохнул Боцман. — Да нельзя.

Конечно нельзя. Чтобы форштевнем ударить, нужно сильно нос задрать, а тогда электролит из банок выплеснет. Или задохнемся, или сгорим.

А в лодке становилось все тяжелее. И дышать, и думать. Думать о том, что мы как в кастрюле, закрытой громадной тяжелой крышкой.

Но вот о таких вещах подводнику думать не положено. Я бы сказал: подводник должен быть человеком без воображения. Соображение, конечно, нужно иметь — быстрое и точное, от него явная польза. А вот воображать опасно.

Ведь человеку все-таки под водой не место. Неуютно он там себя чувствует, чужой он в этой среде. И даже нежеланный. Это сильно ощущаешь, особенно когда воображению волю даешь.

Я в первые недели подводного плавания давал себе такую опасную слабинку. Все себе невольно представлял, как идет лодка в холодной тьме, практически вслепую, и что ее ждет на этом пути, какая смертельная неожиданность. Вокруг враждебная вода, над тобой ее толща, под тобой бездна. И отделяет тебя от этой вечной бездны какой-то сантиметр-полтора железа.

И думается: а ну как провалится лодка в эту бездну, уйдет на недопустимую глубину, там хрупнет и останется навсегда?

Кстати, такое ведь бывает — ни с того ни с сего; жидкий грунт называется. Встречаются в морях такие места, где соленость воды, а значит, и ее плотность намного ниже. А лодка-то отдифферентована на конкретную плотность. Попадет она на такой грунт и ухнет в глубину беспредельную, откуда ей возврата не будет. Если командир растеряется или экипаж без сноровки.

И вот сидишь в своем отсеке и этими мыслями маешься, особенно если в это время по службе не занят. Но вовремя спохватился, а может, привык, страх переборол и на другие мысли переключился. Вот думаю, жаль, что у лодки подводных иллюминаторов нет. Сидел бы себе у такого окошка, как бабка в избе, и наблюдал бы жизнь морских обитателей. А они бы тоже, привлеченные светом, дивились бы лупоглазо на невиданную диковинную рыбу.

Уже после войны один китобой мне рассказывал, как они в брюхе кашалота нашли кусок щупальца кальмара.