Оно так. Опасная работа у них. Тралят мины. Взрываются они порой за кормой у него. А порой и не знаешь, где рванет, не у самого ли борта? Мы их очень уважали. Наверное, как пехота саперов.

Вскоре показались наши берега…

…Тянулись годы войны, тяжелая работа. Уходили в море корабли. Поднимались в небо самолеты. Спускались в холодные глубины подводные лодки…

…А мы вот теперь не могли опуститься в холодные морские глубины. Мы беспомощно дрейфовали в расположение противника. А там для нас — и береговые батареи, и сторожевики, и авиация прикрытия. Очень весело. Командир так и сказал с усмешкой:

— Это радует. — Приговорка у него такая была в трудную минуту.

Штурман не позволил себе улыбнуться.

— Хорошо еще, южный ветерок от берега на нас тянет. Но на него особой надежды нет. Парусность у нас небольшая, глубоко сидим.

И тут Боцман сверкнул глазами:

— Спасибо, что подсказали, товарищ старший лейтенант. Надо нам парус поставить.

— Ты, видать, Боцман, очумел после взрыва. Приди в себя.

Конечно, предложение Боцмана и недоверие, и усмешку вызвало. Подводная лодка — под парусом. Но Боцмана это недоверие и эта насмешка с толку не сбили.

— В Чукотском море, — начал он неторопливо, — лет десять назад ледокол «Сибиряков» без винта остался. Лопасти обломал. Льды его затерли.

— Это радует, — отозвался Командир. — И что?

Но Боцман не спешил. Он всегда в серьезных делах издалека начинал. Основательный был Домовой.

— Из шлюпочных парусов большой парус пошили, — продолжил. — И дальше пошли.

— Прямо по льду, — усмехнулся Штурман. — Вроде буера.

— Зачем по льду? — Боцман к насмешкам устойчив был. Особенно когда правоту свою знал. — Лед перед форштевнем аммоналом рвали. И до чистой воды добрались.

— А дальше? — заинтересовался Командир.

— Еще проще. У него в угольных ямах четыреста тонн угля было. Аврально эти тонны в носовые отсеки перебросили. Дифферент на нос получился, корма поднялась, обломанный винт осушился, его запасным заменили. Уж если ледокол под парусом шел, так наша «Щучка» под парусом побежит.

— Это радует, — сказал Командир.

Но Штурман упрямился:

— Ледокол — надводное судно. У лодки корпус совсем иной, под парус его не приспособишь.

— Под парусом, — так же занудно возразил Боцман, — и бревно поплывет. Соберем всю брезентуху, сошьем воедино.

— А мачта? — усмехнулся Штурман. — У немца попросим?

— На перископе парус поднимем.

Штурман насмешливо тронул пальцем висок. А Командир спросил с деловым интересом:

— Выдержит перископ?

— Растяжками подстрахуем. Наподобие вант.

— Действуйте.

Штурман у нас был красавец. Сердцеед. Очень женщин уважал. Про таких ходоков говорят: у него в каждом порту три жены. Писем он получал — как на весь экипаж. И посылок на всех хватало. Некоторые письма он нам отдавал, и мы свои личные переписки налаживали. «Так, мол, и так, дорогая неизвестная подруга, наш героический старший лейтенант в настоящее время совершает героический подвиг во льдах Арктики. Не желаете в его временное отсутствие ответить на мое пламенное письмо?…»

Штурман не ревновал. К тому же обожал нашу «Щучку», как любимую жену. Не было в лодке уголка, куда бы он не заглянул пристрастно. Хотя это и не входило в его обязанности. А свои обязанности он тоже исполнял отменно. Прокладку курса делал безупречно. Через минные заграждения, над подводной грядой проводил лодку, как любимую женщину в толпе.