Володя много раз уже думал, как состоится их последняя встреча. Увидит ли его Лея, узнает ли; Володя спешно коснулся своей шеи, делая прозрачным фильтрующий колпак, однако он отлично понимал, что Лея не сможет сейчас разглядеть даже стингров, в распоряжение которых спустя так немного времени поступит, не то что лицо одного из зрителей в первом ряду. Девушка была буквально ослеплена светом прожекторов и оттого выглядела еще более растерянной и испуганной, чем была в действительности, — следуя древнему ритуалу растерзания, пленника перед казнью выдерживают несколько часов в комнате, полностью лишенной какого-либо освещения, и выводят затем под мощный залп света, чтобы вся Империя видела преступника, раздавленного до полной потери самообладания.

Растерзание стинграми — древняя церемония, и анданорские роды тюремщиков не забыли сквозь прошедшие века множества тайных приемов, имеющих одну-единую цель — как можно ниже опустить казнимого в глазах всей Империи, трансформируя жалость в презрение и превращая в брезгливость сострадание. Этот трюк с ослеплением преступника был адресован прежде всего зрителям стереовидения. Палачи, чья одежда переливалась золотыми чешуями в свете ламп, имели на глазах контактные линзы выборочной прозрачности, служившие во тьме прибором ночного видения, усиливающим сигнал, а на сияющем солнце или вот сейчас, когда прожектора били по глазам с кулачной силой, уменьшая яркость до приемлемой, и оттого-то их лица имели сейчас вполне осмысленное, человеческое выражение. Ведь по всем каналам стереовидения давали сейчас объемные лица Леи и ее тюремщиков крупным планом, и все могли видеть, как та, следуя сценарию, закрывала слезящиеся глаза ладонью от потоков безжалостного света, вызывавшего острое слезотечение и мучительную боль в глазных яблоках. Кое-кто из военных преступников древности выходил на сцену по этой самой причине с величественно закрытыми глазами; но этот прием, так же как и прочие тайные хитрости ритуала и способы противодействия им, не преподавали ни по Истории Анданора, ни по Военному Делу.

Томившиеся в заточении стингры словно по команде принялись грызть металлические, космолетной прочности прутья, при этом раздавался такой скрежет, что Владимиру показалось, будто его специально усиливают через динамики. Ничего подобного — звук действительно был сам по себе таким громким и пронзительным. Зрители стереовидения с интересом разглядывали сейчас непривычную парадную одежду палачей, которую те надевали лишь для проведения публичных казней. Служители были в красивых, расшитых золотом ливреях и могли бы напомнить землянину то ли лакеев у знатных господ прошлых земных веков, то ли — и это точнее — швейцаров у входа в дорогие рестораны. Это были старшие императорские палачи, и даже сложно себе представить, скольких взяток, интриг, а порой и крови потребовалось им, чтобы достичь мыслимой для них вершины своего рода, рода тюремщиков. Ведь палачей на Анданоре были сотни, тюремщиков — многие тысячи. А эти, следуя профессиональной поговорке «плох тот тюремщик, что не мечтает стать палачом», сумели стать с не только палачами, но лучшими из лучших, и вот сейчас, на этом зрелище, таком редком на современном Анданоре, они чувствовали себя словно участниками великого парада, оттого-то их лица и сияли такой сосредоточенной, сдержанной радостью.