Лайна же села на лавочку, кажется, нисколько не переживая, что она сама так вот вся обнажена и цвет имела ну в точности как кожаная курточка, в которой она сегодня прибыла в лагерь землян. Во всяком случае, держалась она совершенно раскованно, даже ногу на ногу не закинула и, с наслаждением вдыхая сухой замечательный пар, сказала:

— Однако я аб-со-лютно не против любовных отношений. Но только самых серьезных. Понимаешь, полковник, — и Лайна с наслаждением потянулась, зевая, напряженно вытянув в разные стороны одним движением мускулистые красивые распаренные ноги и руки, как нежно-розовая морская звезда. Она, кажется, просто не понимала, что могла бы контролировать, какие именно части тела открывает в равной мере стыдливому и жадному взгляду Зубцова. — Понимаешь, полковник, — с пьяной задумчивостью, ловя мысль, повторила она, — я — девственница. И я очень, — Лайна с многозначительной улыбкой подняла указательный палец, — очень серьезно отношусь к интимным отношениям. И это больше, чем наша традиция. Ты меня понял, полковник?

— Понял, — понуро подтвердил Зубцов, не в силах оторвать взгляда от чуть тяжеловатой, но зато такой объемистой груди инопланетной прелестницы.

— Если ты хочешь взять меня в жены, полковник, — продолжила Лайна, — я приму твою заявку и соглашусь об этом подумать. Как ты смотришь на это?

Зубцов же, бывший вообще-то убежденным холостяком, смотрел сейчас, не отрываясь, на кое-что иное, обыкновенно открываемое женщинами в последний момент обоюдного согласия, теперь же сколь близкое, столь же и недоступное. И полковник, почти помимо своей воли, сказал, в надежде, что тогда девушка — ведь действительно девушка, черт побери, — отдастся ему, а дальше будь что будет:

— Хочу. Очень хочу…

— Ну что же, — сказала Лайна, которая сейчас трезвела с каждой секундой, от важности для нее внезапной, на ее взгляд, темы, — если так, условия мои — испытательный срок; мы будем присматриваться друг к другу в это время; если один из нас передумает, он должен сразу же сказать об этом другому. Идет?

— Хорошо… — согласился Зубцов, садясь рядом с Лайной и как бы дружески обнимая ее за талию.

Инструктор ничего не имела против такой степени близости, будто не замечая особого физиологического состояния, не скрываемого полковником.

— А в бане мы с тобой будем вместе париться, правда? — поинтересовался Зубцов, прикидывая между тем, что уговор на самом деле его пока ни в чем не ущемляет — ведь он всегда мог пойти на попятный.

— Хорошо, — улыбнулась Лайна. — Если хочешь, я даже не буду париться в бане ни с кем иным, если тебе это так важно. И целоваться с тобой я тоже согласна — это очень милый земной обычай, я хотела как раз попрактиковаться в этом способе подростковой земной близости. Научишь? — спросила Лайна, впрочем, вставая и выходя в предбанник, где тут же завернулась в простынку.

— Конечно, научу! — зачарованно откликнулся Зубцов, последовав за ней.

Вот так на самом деле развивались отношения между Зубцовым и гостьей с Силлура. На следующее утро полковник проснулся с дикой головной болью и странными воспоминаниями — что он чуть не трахнул инструктора и чуть не женился на ней. Первое Юрий Васильевич восстановил в памяти с досадой, второе же — с облегчением. Но облегчение было не больше, чем досада, ничуть. Для всех же прочих Зубцов с Лайной стали чуть ли не супружеской парой. А что спали они по отдельности, с лихвой компенсировалось тем, что в баню-то они ходили вместе. И почти каждый день.

Впрочем, на самом деле лирическая тема отнюдь не была доминирующей не только в жизни лагеря, но даже и в судьбах Зубцова и Лайны в тот период.