Хорошо известно другое: только отгремели праздничные салюты, как в Петербург пришли тревожные известия: в Заволжских степях началось противоправительственное движение во главе с каким-то беглым донским казаком Емельяном Пугачёвым (1742–1775). Самое ужасное и необъяснимое состояло в том, что это не просто мужицкий бунт. Нет. Это было движение, быстро охватившее обширные территории Приволжья и Урала, не только против дворян-помещиков, но и лично против Екатерины II. Глава восставших выдавал себя за Петра III и издавал «манифесты» от этого имени. Более года продолжалось пугачёвское движение, подавленное с беспощадной жестокостью. Вся эта история нанесла серьезный урон репутации Екатерины в Европе, где она столько лет представляла себя «просвещенной монархиней», тонкой ценительницей и покровительницей «муз и граций». И вдруг такой «афронт»! Массовая резня, пытки, вопли, казни.

Екатерину в первую очередь заботила не потеря почитателей в Европе. Она была потрясена, озадачена и разгневана тем, что «у неё», в России, где она «мудро» правит более десяти лет, где её на все лады восхваляют как «мать-благодетельницу», происходит массовое возмущение, знаменем которого становится не кто-нибудь, а её постылый и давно сошедший в могилу супруг! В Петербурге об этом много говорили; имя Петра Фёдоровича, которое, как казалось, навеки было предано забвению, вдруг снова воспарило. События дворцового переворота 1762 года опять привлекли к себе внимание. Императрица, которая лично руководила всеми военными операциями против мятежников, решила примерно наказать смутьянов. Главных зачинщиков во главе с Пугачёвым привезли в Москву, где их 10 января 1775 года прилюдно предали мучительной казни: четвертованию.

Ничего не известно о том, как на всю эту историю реагировал Павел Петрович. Мать сына к делам управления не допускала, в подробности дела не посвящала, но невозможно представить, чтобы на его чуткой и впечатлительной натуре не отложилось событие, сопряженное с именем отца. По словам Шильдера, «на Цесаревича появление самозванца и первые успехи его несомненно произвели тягостное впечатление». Конечно, это — гадательное предположение, но с ним невозможно не согласиться.

После женитьбы Павел Петрович заметно изменился: он стал более мягким и открытым, его глаза светились теперь радостью, а на публике он блистал красноречием и уже не искал уединения. Будучи рыцарем по натуре, он поклонялся любимой женщине, как его литературный герой Дон-Кихот. Павел не видел в Наталье никаких недостатков и при каждом случае всем рассказывал о её добросердечии, воспитанности и уме.

Екатерина, для которой всё, что было связано с сыном, являлось вопросом первостепенным, заметила эту перемену. В своём окружении она произнесла фразу, которую потом передавали из уст в уста: «Я обязана Великой княгине возвращением мне сына и отныне всю жизнь употреблю на то, чтоб отплатить ей за услугу эту». Влюбленность же Павла вызывала у нее ухмылку; глупый наивный человек, ничего не понимающий в жизни!

Однако Екатерина оставалась сама собой; она никогда надолго не давала забыть, что именно она вершительница дел на земле, что только она вправе распоряжаться всем и вся по личному усмотрению. В ноябре 1773 года она назначила па место, которое занимал ранее Никита Панин, своего доверенного человека генерала Николая Ивановича Салтыкова (1736–1816), который должен был отныне заведовать Двором Цесаревича.