Носил в карманах крошечных слепых ежат. Давил их перед камерой пальцами. Чтобы брызнуло. Одно время покупал контейнерами махаонов — крупных, ширококрылых. Красовался перед камерой, наряженный в балахон, на котором трепетали и осыпались матовой перхотью бесконечно агонизирующие бабочки. На спор и, разумеется, напоказ «делал эфир» с нелегальных крокодильих ферм, где красиво рвал подрощенным аллигаторам пасти. На спор же пару раз голышом заходил в клетку к гризли. В прямом эфире трахал самку носорога, подробно рассказывая об ощущениях миллиардам зрителей. Удачливый и бесстрашный Эдди Диаманд Первый мог всё.
Именно поэтому, когда Эдди, эффектно повернувшись к хоботу камеры клоунским профилем, заявил, что проберется на «Мир» первым и разузнает что к чему, ему сразу поверили.
Система несколько месяцев спала в вирт-ленсах, хотя это вредно и прямо запрещается надписью на упаковке. Но лучше испортить зрение, чем пропустить, может быть самый блестящий за последние тридцать лет репортаж первого шоукермена системы. Первого ли? Ведь если подумать, оба они были непревзойденными мастерами шоу — один по специальности и за огромные гонорары, другая — по призванию и просто так. Одиозный мастер шокирующих откровений Эдди-Диаманд Первый и Архитектор — самая удивительная женщина системы.
Кажется, существовала всегда. Всегда немногословная, в немодном жеваном комбезе. Лицо крупное, рыхлое. Некрасивое. Словно тесто нашвыряли кое-как на череп и оставили стекать произвольно. Но стоило ей заговорить, стоило прижать ладони к груди особенным, только ей свойственным жестом, как начинало тянуть где-то в межреберной пустоте и хотелось не то плакать, не то вопить во всю глотку и бежать… бежать спасать от любых невзгод матушку-Землю, а также ее сателлитные поселения и окраинные кондоминиумы.
Архитектору бы в проповедники пойти. Или в политики. Цены бы ей не было. Она же всю свою жизнь строила дома. Точнее, персональные миры. Миры, способные обеспечить любую прихоть хозяина, стоит лишь возжелать и озвучить желаемое. Миры роскошные, похожие на сказочные дворцы и летучие острова, где скатерть-самобранка — самое простое из всех чудес. Но все это было пустяшной забавой. Разминкой перед большой игрой с непобедимым противником. Мало кто знал (предположить, что Архитектор — обычно бесстрастная и спокойная, как манекен, способна на ненависть, мог не всякий), но она яростно, люто ненавидела мир, который достался ей и остальным по умолчанию. Ненавидела за то, что существует предел, который никому из ныне живущих, увы, не переступить.
Бессмертие. Именно оно заставляло Архитектора сцеплять зубы в бессильной злобе, и еще усерднее трудиться. Хотя, куда уж усерднее! В сутки три часа на отдых, плюс-минус полчаса на гигиену, еще полчаса на непредвиденное. Все остальное время Архитектор работала, подключив к процесс-ложементу резервуар с питательным раствором и канализационный зумпф. Ее мечта требовала фанатичной, нечеловеческой отрешенности. Имелось с лихвой.
Великая женщина! Мечта тоже ей под стать. А мечтала она вернуть потерянный рай, и ничуть не меньше.
Земля мечтала с ней в унисон.
Эдди-Диаманд Первый оставался возможно единственным существом в галактике, которому было насрать и на Архитектора и на её грандиозный проект. Но это не имело значения, потому что он был шоукерменом — охотником за сенсациями, а Архитектор — сенсацией.
* * *
Есть, к примеру, кофеварка.
— У кого-нибудь в классе имеется древняя кофеварка? — когда-то давно именно так было принято начинать первое из серии занятий по теории профессора Нила Урайи Весельчака, тогда здравствующего. Средняя школа. Второй класс. Второй триместр.
— У моей прабабушки такая! Пластмассовая херовина на полстола. Варит говняный кофе — по чашке в пять минут, — вспоминал какой-нибудь ученик. |