Линар, Остерман, Левенвольде, Мегдены, все немцы и немцы без конца, окружали теперь престол крошки-императора и его матери-регентши. И не только окружали, но и распоряжались по-своему, устраняя всех тех, которые хотели работать только для блага России и не дорожили ни хорошим и доходным местом при дворе, ни высоким чином или положением.

Особенно Линар заставлял задумываться не одну удалую русскую голову.

— Что же это такое? Свергли одного Бирона, а вместо него, как гриб, другой вырос, — говорили кругом. — И как долго еще продолжится над Россией владычество немцев?

Многие громко жаловались: «Когда низвержен был жестокий курляндец, мы думали — немецкому господству приходит конец, а оно до сих пор продолжается, только с другими особами». Рассказывали анекдоты о высокомерном обращении немцев-начальников с подчиненными-русскими, сожалели об унижении России, вспоминая с сочувствием времена Петра Великого, когда один за другим выдвигались русские люди.

Виною неурядиц и унижения все считали Анну Леопольдовну. И все громче и громче, все настойчивее и настойчивее раздавались голоса против незаконно, будто бы не по праву, царствующей правительницы, против ее малютки-сына и против принца Антона.

Ходили к тому же и темные слухи среди солдат, будто люди, близкие к правительнице, а в особенности принц Антон, настаивают на том, чтобы Анна Леопольдовна устранила из Петербурга гвардейские полки, которые будто бы замышляют что-то подозрительное, и что на место лихих семеновцев и преображенцев будут поставлены брауншвейгские солдаты.

Недовольство в гвардии росло с каждым днем. Не того ждала гвардия, когда присягала новой правительнице. И невольная мысль о защите мелькала среди рядов молодцов-гвардейцев: «Кто поднимет русский дух в дорогой каждому русскому сердцу родине? Кто вынесет на должную высоту онемеченное, приниженное отечество?»

И глаза всех этих жаждущих защиты и спасения обращались к скромному «Малому» дворцу истой русской величавой красавицы, сказочной царевны, царь-девицы, которую лишили злые великаны-людоеды скипетра и короны ее отца…

Но все было тихо в сером дворце-домике на так называемом Царицыном лугу, где жила цесаревна Елизавета Петровна. Там только звучала мелодичная бандура, да за душу хватающий голос Алексея Разума наполнял комнаты…

Часть III

Глава I

Невеселые думы. Предложение французского посланника. Новая обида

Нудный дождик, не переставая, бьется об окна дворца цесаревны Елизаветы, и не первый уже день стоит такая погода. Лето в 1741 году выпало дождливое, скучное.

Цесаревна почти не покидает комнат. Невесело ей, нехорошо… В то время, как в Зимнем дворце все радостно, весело, привольно, здесь, в доме цесаревны, гнет и тоска. Даже веселая Мавруша приуныла. Не смеется своим грубоватым смехом, не поддевает никого. А сегодня за обедом так и очень удивила цесаревну своей выходкой Мавра Егоровна. Только что надумала Елизавета взять с тарелки приглянувшийся ей кусочек разварной кабаньей головы, как Мавруша вырвала из-под самого носа тарелку у цесаревны и, дико глядя на нее, зашептала:

— Не ешь, не ешь, Ваше Высочество! Не ешь, говорю, отравят…

И впрямь отравят…

С некоторых пор замечает цесаревна косые взгляды правительницы. Не мудрено. Враги не дремлют и всячески стараются ее оклеветать перед Анной. Все эти Линары, Мегдены, Остерманы не могут не сознавать, что обошли короной Елизавету, что царствует почему-то внук дочери царя Ивана, сын немецкого принца и полунемки матери, а она, русская царевна, Петрова дочка, осталась в стороне, и всеми силами оговаривают ее перед Анной.

Елизавета знает доброту Анны, этой милой девочки Анюты, которую она не раз ласкала в детстве.