Почему во всей Москве не нашлось другого места для Анжелкиной подруги? Какой волной занесло сюда меня? Я не знал.

— Вы сегодня в трауре? — пошутил я в такт своим мыслям.

— Ну… его легко снять. Вы же помните. И разве мы не на «ты»?

Потом мы танцевали. Потом о чем-то переговаривались, слушая лысую певицу, и потихоньку проникались ощущением друг друга — известно, как быстро это происходит, если всем все понятно и под рукой неплохой вискарь. Я глядел, как чучело космонавта с медной трубой перемещается по воздуху перед моими глазами, и улыбался. Тамара охотно принимала это на свой счет.

— Надо же, как у нее получается, — засмотрелась она на певицу. — Иногда так и хочется стать лесбиянкой. Maybe next time… да, Артем?

Я вышел отлить. По дороге обратно внимательнее, чем следовало, взглянул на администратора.

— Есть private room, — сообщил он.

Заметно пошатываясь, я вернулся за столик. Тамара облизнула губы.

— Хочешь, я полечу… тебя? — спросила она. — Теперь моя очередь.

— Полечи. Полети. Я не хочу больше быть доктором. Хочу быть космонавтом. Полетели вместе.

Или я не произносил последних слов? Не помню. Затем была темная комната и темный, душный секс прямо на ковре. А потом я ее потерял. Меня стошнило, и после этого я был почти здоров.

Охранники на выходе проводили меня насмешливыми взглядами, хотя я оставил в этом гребаном кабаке половину их месячной зарплаты. За это я и не люблю шоу-бизнес. Или просто никогда не могу остановиться?

Ночная прохлада освежила меня. Но не настолько, чтобы я не мог почуять мусорный ветерок из ближайшего переулка. Вглядевшись в мигающую синими огнями темноту, я оставил «мазду» на стоянке.

Пожилой горец вез меня по транспортному кольцу. Свернув, мы углубились в темные переулки, и тут я решился:

— Проедем вон туда, — велел я шоферу. — Где дом двухэтажный.

Я вышел.

Откуда-то издалека воняло помойкой. В кустах шебуршали то ли птицы, то ли крысы.

В интернате свет горел только на первом этаже и еще в одной комнате на втором, где, как я знал, помещался директор; решетки на окнах напоминали растопыренные пальцы.

Я скрипнул зубами.

Достал мобильник. Вместо гудков заиграла музычка — веселая музычка, записанная специально для меня.

С полминуты, волнуясь, я слушал. Потом что-то щелкнуло, и раздался ее голос.

— Привет, — говорит Маринка.

При них она стесняется называть меня по имени. Я полагаю, это разновидность суеверия.

— У меня телефон под подушкой, — говорит она тихонько. — Я думала, вдруг ты позвонишь.

— Я и позвонил. Выгляни в окно… можешь?

Когда-то мы молчаливо договорились обходиться без нежностей, если мы не вдвоем. Тоже из суеверия. И потом, мы всё прекрасно понимаем. По всем нашим законам у нее не может быть прав, у меня — обязанностей. Только любовь. Не так уж и мало.

Там, высоко, в зарешеченном окне спальни шевелятся шторы. Я вижу ее. Полураздетую, с телефоном в руке.

Желтый фонарь висит в пространстве над моей головой. Или это не фонарь? Луна светит в небе, полная, жирная, как голландский сыр.

— Я вытащу тебя отсюда, — говорю я вдруг. — Поедем гулять на выходных?

Она молчит. А после исчезает, как призрак.

Я тупо гляжу на дисплей. Вызов не завершен.

— Я тебя люблю, — говорю я, глядя на светящийся пустой экран. — Пусть я конченая сволочь. И открываю дверь дьяволу. Но я тебя люблю. Тебе ясно?

Наверно, она не слышит.