А потом позвонила Маринка.

Был вечер, светлый и немного грустный, как всегда бывает в конце апреля, когда в воздухе пахнет липкими листьями, воробьи щебечут в кустах, а ты почему-то сидишь дома и думаешь о том, что ты один такой идиот; но тут щелкнул замок, и вошла Таня. На ходу она говорила по телефону, и я слышал, что она волнуется.

— Не делай глупостей, — говорит она в трубку. — И не делай пока никаких заявлений. Все будет хорошо. Поняла?

Молчание. Таня слушает и хмурится. По всей видимости, ей не нравится то, что она слышит.

— Я повторяю, не делай глупостей, — говорит она строго. — Слушайся врачей. Я перезвоню тебе через полчаса. Ты не будешь спать? У вас там сколько времени? Вот как. Ага. Понятно.

Таня смотрит на меня.

— Тебе передает привет Артем. Слышишь? Да. Нет. Да, передам, конечно. Я тебя целую, малыш. Не плачь. До свидания. Как это у вас… adios?

Она вертит трубку в руках. Приглаживает стриженые волосы. Потом говорит мне:

— Наш друг Георгий под подпиской о невыезде. Сидит там, на своей вилле. Маринку увезли в местный госпиталь. Он ее избил до полусмерти. Понимаешь?

Я сжимаю зубы.

— У него крыша съехала, — добавляет Таня. — Он Маринке руку чуть не сломал. Он же маньяк.

Присев на подоконник, я смотрю на улицу. На спортивной площадке, за ржавой решеткой, шляются местные гопники. Парень выкручивает руку девчонке, та со смехом отмахивается. Все как обычно.

— Нужно будет заказать билеты, — говорю я. — Я займусь.

Таня подходит ближе. Проводит длинными пальцами по моей щеке — чисто выбритой:

— Знаешь, Тёмсон… я почему-то боялась, что ты не согласишься.

Я пожимаю плечами.

— Я думала, ты ее больше не любишь, — произносит наконец Таня.

Не знаю. Я до сих пор не знаю, смогу ли я любить кого-нибудь больше.

Во дворе ситуация изменилась. Гопники уселись на лавочку и принялись пить пиво. Девочка что-то говорит мальчику на ухо, тот смеется. Я вспоминаю — когда-то давно, одним жарким вечером в моей машине, мы так же сидели и обнимались.

Мгновение спустя к нашей машине подкатила милицейская «семерка» с синими мигалками, и с тех самых пор все пошло вкривь и вкось, — но тогда она сказала мне:

«Я хочу, чтобы у меня были дети… и чтобы они были похожи на тебя».

Вот что сказала мне Маринка.

Двое на лавочке замерли в долгом поцелуе. Третий, отвернувшись, глотает пиво из бутылки. И не видит, как прямо под нашими окнами, поскрипывая рессорами, движется серый милицейский УАЗ-«буханка». У ворот спортплощадки он притормаживает.

— Надо спешить, — говорю я ровно. — И знаешь, что я еще думаю?

Танька смотрит на меня.

— Наш Жако все знал, — говорю я. — Он не хотел оставаться один. И поэтому заранее умер.

— Шикарно, — отвечает Танька.

* * *

Здесь такие узкие дороги. Такие узкие, что каждая мелкая машинка, вылетающая из-за поворота, поначалу кажется летящей по встречке. Главное — не смотреть на солнце. Запросто можно ослепнуть.

Справа — длинный каменный забор, поросший плющом. Слева — обрыв до самого синего моря.

Серенький прокатный «сеат» подскакивает на выбоинах, как козленок. Козы — белые, мохнатые — здесь пасутся на пустырях, вроде как ничьи. Местные жители отдыхают в тенистых двориках, в ступенчатых домишках, что лепятся по горным склонам. У них — сиеста.

Ехать нужно километров сорок, сказали нам в «ависе».