Долго возилась с замком, чертыхаясь и охая, подталкивая коленкой дверь, — зажимая ладонью промежность, вихрем понеслась в уборную, — из комнаты, шаркая тапками, вышел муж — ты где ходишь так поздно? — чай будешь? я поставлю, — он нашарил рукой очки и прислушался к шуму льющейся воды из ванной комнаты, — нет, — от чая молоко прибывает, — глухо ответила она, — стоя перед умывальником, смотрела на белесую струйку молока, стекающую на живот, — из роддома она вернулась месяц назад, с перевязанной грудью и пустыми руками. А молоко все прибывало.

Маша и Медведь

По нескольку дней он не выползал из берлоги, — да и надобности особой не было.

Шаркая шлепанцами, перемещался от холодильника к окну, — сооружался трехэтажный бутерброд из двух толстенных ломтей батона, шмата докторской колбасы, куска сыра, сардинки какой-нибудь.

Сооружение поедалось тут же, у окна, потом как-то само собой закуривалось, — гора окурков росла, — торопиться было некуда.

В удачные дни вываливался на шипящую сковороду увесистый стейк, — крепкие желтые зубы вонзались в обильно приправленное горчицей жестковатое мясо.

Отвалившись, недоуменно и бессмысленно пялился на паутину трещинок в стене, проводил ладонью по животу, — обнажалась покрытая густой порослью полоска плоти.

За окном резвилось кошачье семейство — грязная худая мать с истерзанными сосцами, ее золотушное потомство — Рыжик, Нахал, Белочка.

Кошек он терпел. Нет, даже любил, — иногда. Твари эти бесприютные вызывали в нем почти материнский инстинкт, — толстые губы сворачивались умильной трубочкой, из прокуренной мужской гортани вырывались воркующие, почти женственные рулады.

Выход «в люди» происходил неожиданно для него самого — либо солнце светило как-то по-особенному, либо плоть задыхалась, заключенная в рамках самой себя, грязных стен. Либо запасы в холодильнике угрожающе таяли — отложенное на «черный день» свиное копытце печально выглядывало из пакета в морозильной камере, вместо трех буханок хлеба сиротливо жались друг к дружке два-три черствых кусочка.

На необъятный, крепко сбитый зад натягивались или вытянутые на коленях треники, или брезентовые штаны в разводах, напоминающие о лучших временах.

Из свитеров и маек выбирались наименее грязные, по запаху и отсутствию желтых потеков под мышками.

На спину водружался рюкзак, на ноги — растоптанные кроссовки.

С покупкой фотокамеры походы стали гораздо содержательнее — просто вразвалочку идущий толстый человек становился существом загадочным, почти богемным.

Как ни странно, но ни колышущийся живот, ни постоянный душок, состоящий из сложных ингредиентов — несвежего белья, нечистого дыхания, грузной плоти, — не делали недоступным для него слабый пол.

А вот цепкий взгляд серо-голубых глаз, бородатая физиономия раздобревшего Алеши Поповича, — поставленный голос с характерными интонациями, интимной хрипотцой, переходящей в уверенный бархатный баритон, животная сила, исходящая от всей его фигуры, не оставляли Медведя бесповоротно одиноким, обделенным женским вниманием и лаской.

Праздных курочек, несущих золотые яички, он вычислял сразу.

Взгляд из-под опущенных ресниц, быстрое прикосновение к малиновой мочке уха, закушенные губы, общее выражение рассеянности и тревоги.

Он узнавал их издалека.

Да и они его — неутомимость, мощь медвежьего тела, жадность рук, пальцев, мясистых губ.