«Закончить работу» — вот первые разумные слова, произнесенные сегодня начальством. По крайней мере, никакое из прочих высказываний Виталия Максимовича не было встречено таким взрывом энтузиазма. С воплями и улюлюканьем народ помчался к озеру. Впрочем, «помчался» — это не то слово. Здесь гораздо уместнее был бы неологизм «ломанулся».

Анечку удалось догнать уже у самого берега. Была она мрачная, насупленная, и Анатолий встревожился не на шутку, но вспомнив о выволочке по поводу амулета, успокоился: ерунда. Однако Анечка была другого мнения на этот счет.

— Объявился наконец! — А в брошенном исподлобья взгляде упрека было еще больше, чем в голосе. — Небось, когда этот лысый павиан пасть на меня распахнул, тебя и близко не было!

Анатолий прекрасно понимал, что ведет себя глупо, что теперь надо что-то говорить, оправдываться, но ничего не мог с собой поделать. Он просто стоял и смотрел на Анечку. Милое сердитое личико, а на нем огромные серые глаза, а над ними — мягкие волнистые волосы. Черные-черные. Господи, как это красиво, когда глаза серые, а волосы черные… какая вся она красивая… Шея (высокая, гибкая) и плечи, и грудь, и бедра — вся ее фигурка, хрупкая и упруго сильная одновременно, трогательная, очень девичья… Анечка… Это — Анечка… Она есть, ходит по земле, живет. А значит, а значит есть для чего жить и ему, Анатолию.

Наверное, у него был очень уж дурацкий вид, что-нибудь вроде одуревшего от восторга щенка, потому что Анечка все-таки не выдержала и улыбнулась. А потом они сидели рядом на песке, и ноги их облизывали частые озерные волны, и Анатолий рассказывал, чем он занимался прошлой ночью, и чего ждет от нынешней, и Анечка слушала его, мучительно и горячо краснела, но так и не сказала «нет».

А потом она вскочила, с плеском кинулась в воду, а Анатолий расслабленно повалился на спину и устало закрыл глаза. На душе было необыкновенно хорошо, лежать на мягком теплом песке тоже было хорошо, вот только плечо уперлось во что-то твердое, шершавое, неуютное. Не открывая глаз, не поворачивая головы он знал, что это — вгрузшая в озерный берег скифская баба (просто поблизости ничего больше не было шершавого и твердого). Можно было встать, отодвинуться, но ни вставать, ни двигаться не хотелось — хотелось спать.

Большелобому ужасно хотелось спать, промозглая росная трава жестоко холодила тело, и хорошо было бы встать, прогнать сонливость и холод резкими быстрыми движениями, но двигаться нельзя. Нужно лежать и ждать.

А ночь уже на переломе — холодная, сырая, светлая… Это плохо, что она светлая. Пусть бы лучше небо заволокли тучи, пусть бы землю укрыла тяжкая шкура мрака. Тогда Большелобый сумел бы невидимым и неслышным змеем проскользнуть мимо костра, мимо сидящих у порога Вислогрудых — туда, в хижину, где Сероглазая.

Но небо ясно и звездно, оно не слышит мольбы Большелобого. Нужно лежать, мокнуть в холодной траве, маяться предчувствием страшного и ждать, ждать, ждать. Может, хоть что-нибудь случится, хоть что-нибудь даст надежду на лучшее…

Большелобый ждет. Ждет давно — с тех пор, когда понял, что посланные за ним в погоню охотники не хотят догонять и ловить, что можно вернуться к хижинам и попытаться спасти Сероглазую. Он уже лежал здесь, в траве, когда тонул в небесной крови закат, когда Умеющие Рожать раздавали охотникам вечернюю пищу. Некоторые охотники проходили совсем рядом и не видели его. А потом об него споткнулся Дуборук, и Большелобый испугался, что сейчас он захочет узнать, обо что споткнулся, посмотрит вниз и увидит. Но Дуборук не стал смотреть вниз. Он стал смотреть на верхушки деревьев и свистеть. И ушел. Дуборук хороший…

Что это, что?! Вислогрудая, которая ближе к костру, свесила косматую голову на костлявую грудь.