Взгляд у него был что надо. Некоторые так умеют. Им достаточно одного взгляда, и даже говорить не приходится ни слова, чтобы дать тебе понять: они умеют делать больно, они умеют это делать хорошо, и они не прочь продемонстрировать свое умение. Собственно, взгляд этот и эмоций-то никаких не отображает, поэтому его не передать словами. Вот Стройняшке слов и не потребовалось. Он смотрел на Рудольфа взглядом, в котором едва заметно виднелась тень старой доброй Смерти с косой. И не делал больше ничего.

Рудольф вздрогнул. Он пробормотал что-то нелицеприятное в адрес ФБР и вышел.

Агент Тилли снова повернулся ко мне. На мгновение лицо его смягчилось, губы сложились в некое подобие улыбки.

— Это вы сделали? — спросил он.

Мгновение я молча смотрел на него, затем покачал головой.

— Нет.

Тилли задумчиво побарабанил пальцами по губе. Потом несколько раз покивал головой.

— Хорошо.

Я удивленно повел бровью.

— Так просто?

— Я вижу, когда мне лгут, — пояснил он.

— Поэтому это можно считать снятием показаний, а не допросом?

— Это снятие показаний потому, что Рудольф весь изоврался, стараясь натравить моего босса на вас, — ответил Тилли. — Теперь я увидел вас своими глазами. И подрывник из вас неважный.

— Почему это?

— Ваша квартира — сплошная помойка. А неряшливые подрывники долго не живут. Моя очередь. Почему кто-то пытается повесить этот взорванный дом на вас?

— Думаю, дело в политике, — сказал я. — Кэррин Мёрфи лишила их чертовой уймы денег, положив конец кое-каким их темным делишкам. А деньги всегда повязаны с политикой. Вот и мне достается — потому что она именно меня нанимала консультантом по ряду этих дел.

— Чтоб его, этот ваш гребаный Чикаго! — совершенно искренне произнес Тилли. — Вся власть в штате прогнила насквозь.

— Аминь, — согласился я.

— Я читал ваше досье. Там написано, что моя лавочка за вами уже раз охотилась. И еще написано, что спустя несколько дней пропали без вести четверо агентов. — Он задумчиво прикусил губу. — Вас подозревали в похищениях, убийствах и как минимум в двух поджогах, из которых один — общественного здания.

— Не виноватый я, — мотнул я головой. — В смысле, в этой истории с домом.

— Любопытная у вас жизнь, Дрезден.

— Не слишком. Так, выдаются время от времени безумные выходные.

— Вовсе нет, — усомнился Тилли. — Вы меня здорово интересуете.

Я вздохнул.

— Ну что вы. Право, не стоит того.

Тилли обдумал мои слова; на лбу его, между бровями наметилась складка.

— Вам известно, кто взорвал здание?

— Нет.

Лицо Тилли было достойно увековечения в камне.

— Врете.

— Если я вам скажу, — объяснил я, — вы мне все равно не поверите, зато наверняка упрячете меня в психушку. Поэтому нет. Я не знаю, кто взорвал здание.

Он подумал и кивнул.

— То, что вы сейчас делаете, можно расценить как чинение препятствий следствию. А в зависимости от того, кто реально стоял за взрывом и зачем, это можно даже подвести под статью «государственная измена».

— Другими словами, — сказал я, — вы не нашли у меня дома ничего такого, что давало бы вам повод меня задержать. Поэтому вы теперь пытаетесь меня разговорить.

Агент Тилли откинулся на спинку кресла и хмуро уставился на меня.

— Я имею право задержать вас на срок до двадцати четырех часов вообще без всякого повода.