Ярослав Васильев. Переправа
Широко и привольно катит свои серебряные волны могучий Дунай. Летом буйными травами да осокой порастают его берега, а стоит чуть отойти, как упрешься в кустарники, рощи буков и дубравы, запутаешься в них вместе с ветром, да и останешься глядеть прозрачные воды огромной реки. Но есть у здешних мест своя суровая красота и в декабре, когда волны становятся серыми, а голые берега и кустарники укутаны редкими в древних землях мадьяр снегами. Только не до красот сейчас бойцам — да и не видно ничего. А тем из них, кто верит в бога, самое время вознести благодарственные молитвы за то, что скрыл сегодня ночные прелести Дуная мрачной и непроглядной пеленой. И пусть облака продержатся как можно дольше, до самого рассвета: каждая минута такой темени — это лишний плот, спокойно перебравшийся на западный берег. И значит ещё один взвод, ещё одна рота доживут до Победы! Плот, на котором сидел Борис, выскользнул из зарослей высохшего камыша и какого-то кустарника, голыми ветками спускавшегося к самой воде, и стало очень холодно, послышалась тихая, но забористая ругань — порывы ветра начали бросать плот на волне, верёвки мгновенно отсырели, и держаться за них застывшими руками сразу же стало тяжело. Один из молодых солдат хотел было надеть рукавицы, но его тут же остановили: сорвёшься — лучше уж потерпеть. Капитан поплотнее запахнул шинель — студен здешний ветер, ох как студён. У них в Киеве такого никогда не было. «А как места то похожи, словно и нет между ними и Украиной многих сотен верст… и десятков друзей, оставшихся под фанерными звёздами», — на этой мысли он себя одёрнул. Негоже в бой с таким настроением вступать, ему ещё до Берлина идти. Из раздумий капитана вырвал металлический лязг: тот самый молоденький белобрысый парень из последнего пополнения чуть не выпустил из рук автомат, ударив по чему-то прикладом. Остальные зло зашипели на недотёпу. «Боится, — подумал Борис, — боится, но старается не показать. Это хорошо, значит, не полезет геройствовать сдуру. Нам теперь не насмерть у Москвы стоять надо, нам немца надо бить. Чтоб с самого Гитлера спросить! И за сорок первый, когда на мой город бомбы падали. И за сорок второй, когда на Кавказе „эдельвейсы“ беженцев расстреливали». Плоты вышли на середину реки, неторопливо рассекая смоляные волны, и стало совсем плохо. Ледяной ветер рвал шинели, грозился перевернуть наспех собранные из деревянного мусора плавсредства, заливал ледяной чернотой озябших людей. А над головой через равные промежутки времени взлетали белёсые шары осветительных ракет, и стучал немецкий пулемет, рассекая темноту пунктирами трассеров. «Не боись, хлопец, — улыбнулся Борис белобрысому, испуганно вздрагивавшему при каждой очереди. — Пугает просто немец. Я ещё под Москвой понял — не любит фриц холода. Вот и сейчас сидит по норам, а мы его там и возьмём». — «Как барсука», — отстучал зубами парень. — «Ну… что-то вроде», — согласился капитан. Хотя сам никогда барсуков не видел, разве что на картинках. Едва плот пристал к берегу, к нему кинулась тёмная фигура командира разведчиков: его взвод переправился ещё вечером, и сейчас старшина спешил доложить обстановку. «Тихо всё, товарищ капитан. Видите беседку? — махнул он рукой в сторону какого-то тёмного пятна на берегу, заметно возвышавшегося над полосой кустарника, идущего вдоль отмели. — Там подъём, а дальше лесок небольшой. Почти к окопам выходит, — и, увидев в глазах немой вопрос, добавил: — Чисто: ни колючки, ни чего ещё. Второпях видать рыли, не ждали так скоро». Тем временем плоты и лодки приставали одна за другой, и бойцы бесплотными тенями скользили вверх по склону, торопясь укрыться среди деревьев: и не так заметно, и не так холодно. |
