— Пока еще нет, но, верно, погибли бы ночью, если бы я был в таком же положении, как ты, — отвечал я. — Мне тяжело было управиться с лодкою.

— Правда, — сказала она, — Бог да простит меня, несчастную! Что подумает Джем и что он скажет, когда увидит, как я отделала свой новый чепчик.

— Разве ты уже уверена, что непременно увидишь Джема, и что тебе нужен будет твой новый чепчик? — спросил я.

— Правда ваша, утонуть все равно в каком чепчике. Но где же мы теперь находимся?

— Я сейчас видел здесь землю, — сказал я, показывая за корму. — Волнение стихло; можно поставить мачту и поднять парус.

Женщина встала на ноги.

— Да, — сказала она, — поставим мачту. Ночью при темноте и волнении я ничего не могла делать, но теперь могу. Вот что значит день для такой трусихи, как я; я боюсь только темноты. Надо поднять парус, а то нас никто не увидит — Что вы сделали с пузырем?

— Бросил его в воду, — отвечал я.

— И вы это сделали в такую сырую и холодную ночь? Вы хорошо поступили, не так, как я. О, это вино, вино, я бы желала, чтобы его совсем не было на свете, но теперь уже поздно. Когда я только что вышла за Джема Персона, никто не мог убедить меня, чтобы я пила, даже сам Джем, которого я так любила. Теперь вместо того, чтобы ссориться со мною, как прежде, за то, что я не пью, он сердится, что я пью слишком много. Помогите же мне поставить мачту. Держите кливер. Джем часто говорил, что, не будь я женщина, из меня вышел бы славный матрос.

Мы успели поставить мачту и подняли парус. Спутница моя стала править рулем, сказав мне:

— Я умею хорошо править; теперь же день, и я выспалась. Вы устали, ложитесь и усните, теперь все хорошо, мы идем к берегу.

В самом деле, она держала довольно круто к ветру, и мы шли по три или четыре мили в час. Мне не хотелось спать; я стал отливать воду из лодки и привел в порядок корзины и ящики. Потом, осмотрясь кругом, не видно ли где корабля, сел и стал разговаривать с моею спутницей.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Пегги Персон. Бог простит меня бедную, что я так люблю вино.

— Отчего же теперь ты любишь вино, тогда как выходя замуж не могла на него смотреть?

— Все это сделалось по капельке. Джем, бывало, посадит меня к себе на колени и просит проглотить каплю, чтоб угодить ему, я и исполню его просьбу; и сначала я хворала от этого, а потом уж привыкла. А иногда в сырую погоду стоим на пристани с другими женщинами и, завернув руки в передник, ждем шлюпки с корабля. Другие пьют вино и меня попотчуют; так оно и пошло. Потом Джем просил меня принести ему вина на корабль, и я пила вместе с ним; но погубило меня то, что раз я услышала кое-что о Джеме, когда он был в Плимуте. Меня взяла ревность, и тогда в первый раз я напилась допьяна. После этого так и пошло. Скажите, что случилось ночью? Погода была очень дурна?

Я рассказал ей все, что случилось, и каким образом я старался разбудить ее.

— Я заслужила, чтобы вы меня прибили, — сказала она. — А вы славный, бравый мальчик; если Бог даст, что мы воротимся на «Каллиопу», я вас расхвалю на славу.

— Я не нуждаюсь в похвалах, — отвечал я.

— Не будьте так горды: мое доброе словечко может пригодиться. На фрегате будут высоко о вас думать. Доброе имя не безделица; вы еще ребенок, а уж молодец хоть куда, и это узнают все матросы и офицеры.

— Прежде подумаем, как попасть на фрегат, — отвечал я, — нам еще далеко до него.

— Теперь уж бояться нечего.