— Даты врешь, старуха, — пробормотал Назар, но было видно, что он смущен.

— Нет, это правда, по глазам твоим вижу! — воскликнула Ольга. — Это от тебя, наглый смерд, моя дочка убегала и потому попала в беду! Твоя в том вина! И моя тоже, что отпустила ее!..

Боярыня упала на скамью, забившись в беззвучных рыданиях, а Назар еще раз попытался оправдаться:

— Видит Бог, я не насильничал. А то, что обращения вашего боярского не понимаю, так в том не моя вина. И знаешь ли, боярыня, дочка твоя слишком своенравна…

— Уйди с глаз моих, трус, предатель, мужик! — крикнула Ольга и бросила в Назара первый попавшийся ей под руку предмет — глиняный кувшин, что стоял на полке у скамьи.

Назар увернулся от разлетевшихся осколков и уже из-за двери крикнул:

— Зря меня винишь, боярыня!

Ольга продолжала плакать, ударяя сжатыми кулаками по скамье, а старуха подошла к ней, села рядом и принялась тихонько уговаривать, словно шепча какие-то заклинания. И постепенно боярыня утихла, вытерла слезы платочком и подняла глаза на странную гостью. Они долго молча смотрели друг на друга, и внезапно старуха сказала:

— А ведь я знаю тебя, боярыня.

— Правда? — удивилась Ольга. — Почему же я тебя не помню?

— Оно и неудивительно, что не помнишь. В тот день, когда мы с тобою виделись, тебе было не до того, чтобы запоминать чьи-то лица.

— А где ты меня видела? Наверное, в церкви?

— Нет, милая, не в церкви, а в твоем киевском доме.

— В киевском?.. — Ольга потерла виски. — Значит, это было давно… Может, ты дальняя родственница моего покойного мужа? Назови свое имя, я вспомню.

— Зовут меня Ефросинья. А с боярином твоим мы не были в родстве. Он позвал меня в свой дом, когда у тебя начались роды. Я ведь слыла лучшей в Киеве повитухой. Время тогда бьшо тревожное, татары уже громили многие русские города, и в Киеве воцарился великий страх. Ты, видно, тоже боялась, поэтому роды у тебя были очень тяжелыми. Я в тот день как раз поехала в Вышгород на богомолье, но твой муж велел меня отыскать и привезти к тебе. Ты очень мучилась, и все боялись, что ребеночек не родится живым. Ноя, слава Богу, подоспела вовремя. Девочка родилась — сущий ангелочек. Я сказала: «Вот она — дар Божий!» Ее потому и назвали Дариной.

— Ефросинья, Ефросинья!.. — заплакала Ольга. — Ты помогла мне обрести этот дар, а я вот не смогла его уберечь!..

— Погоди, милая. — Старуха погладила боярыню по голове, словно была ее нянькой. — Чует мое сердце, что Дарина все-таки найдется. А у меня сердце — вещун. Вот и вчера, когда встретила я девушку у ручья, то сразу почувствовала, что не надо ей идти на свидание, и посоветовала вернуться домой. Но она меня не послушалась. Эх, знай я вчера, что эта миленькая девушка — та самая Дарина, которой я помогла появиться на свет, так уж, наверное, заставила бы ее вернуться…

— Как же так получилось, что ты до сих пор не побывала в нашем доме? — спросила Ольга, подняв на Ефросинью заплаканные глаза. — Ведь ты же могла догадаться, что боярыня Колывановская всегда тебя приветит.

— Эх, сударыня моя, да разве ж я знала, кто такая боярыня Колывановская? — вздохнула старуха. — У меня из памяти давно уж выветрились всякие имена и звания, а вот лица людей хорошо помню. Да и, потом, я в этих местах недавно поселилась, еще никого здешних толком не знаю. Вот и тебя сегодня в первый раз увидела.