— Ты что ж, старина, нездоров?

Андре, совершенно здоровый, на ногах, чувствовал некоторое превосходство над лежавшим и хворавшим другом, Берсен отрицательно покачал головой, Андре пришел в беспокойство.

— Тогда что же с тобой?

— Да ничего с ним нет, месье Моваль, совершенно ничего. Он просто боится захворать. Ведь я правду говорю, медведь!

М-ль Алиса, жеманясь, ласкала растрепанную шевелюру художника, видимо, чем-то раздосадованного. Она продолжала:

— Да уж сколько ни смотри на меня большими глазами, это так. Да, месье Моваль, этот господин нервничает. Он скверно спал. Может быть, у него был небольшой жар… Он был такой горячий, нельзя было дотронуться до его ног… Ах, я вам даю слишком интимные подробности, месье Моваль!

Она прикусила губу, сделала испуганное лицо и прибавила, как бы говоря себе самой:

— Нет, медведь не болен. У него теперь свежие руки, да и щеки. Он примет сейчас облатку, а ночью хорошенько поспит около своего цыпленочка, и завтра все пройдет.

Она похлопала его нежно по щекам, затем, приняв важный вид сиделки, направилась в соседнюю комнату, откуда стало слышно, как она звенит ключами и открывает ящики. Андре приблизился к Антуану де Берсену, который барабанил пальцами по подушке.

— Правда, что с тобой?

Антуан де Берсен запрокинул голову назад.

— Я сам думаю, что ничего со мной нет, или, знаешь, вот что со мной: мне все надоело, надоело, надоело!

Он сжал зубы и нахмурил брови. Вернулась Алиса с облатками и стаканом воды. Она приближалась с достоинством, как сердобольная дама к изголовью умирающего.

— Вот, месье, проглотите-ка это.

Она вложила облатку между своих губ и, нагнувшись над диваном, протянула ее ко рту Антуана. Он насмешливо проглотил облатку, нескромным и привычным жестом лаская полный торс молодой женщины. Алиса отскочила, раздосадованная:

— О, Антуан…

Андре удерживался, чтобы не расхохотаться. Он увидел в зеркале раздраженное лицо Алисы, удалявшейся с пустым стаканом; она хлопнула дверью, выходя из комнаты. Антуан закрыл глаза. Большой рыжий сеттер, спавший в мастерской возле печки, потянулся и встал, услышав шум. Когти его заскрипели по паркету. Он медленно перешел через комнату и, подойдя к Антуану, положил морду на его руку и стал смотреть на него своими прекрасными золотистыми глазами.

— Да, это так, мой красавец Гектор! Я знаю, что ты мне хочешь сказать. Тебе тоже скучно. Ну, разве нам не лучше было бы там, в Пуату, чем в этом грязном Париже!.. Да, вот в такой холодный и ясный денек, как сегодня. С самого утра мы расхаживали бы по полям, в толстых башмаках, стреляли тетеревов, вылетавших издали, или разъезжали бы по лесам на добром коне, с которого подымается пар в мерзлом воздухе, и покрикивали бы на свору: ату! Потом наступил бы вечер. Сквозь черные ветки показалось бы совершенно розовое небо. Отяжелевшие ноги стали бы ныть. Пообедали бы, как обедают, возвратившись с охоты, одновременно издыхая от голода и изнемогая от усталости, а спину согревал бы добрый огонь. Потом спали бы, как животные, ни о чем не думая, чтобы на другой день приняться за то же самое… Не так ли, Гектор, моя хорошая собака? Ты это хочешь сказать мне, махая хвостом? Вот это, по крайней мере, жизнь! Ты что об этом думаешь, Андре? Вот такую-то жизнь ведет мой Немврод, отец. Он как раз на днях написал мне, что охотится, как бешеный, и, кажется, его письмо и нагнало на меня сплин.

Сеттер слушал и, казалось, понимал слова хозяина. Свет убывал в темной мастерской, в которой чугунная дверца фаянсовой печки раскалилась докрасна. Служанка внесла лампы. Наступило молчание. Антуан де Берсен заговорил снова:

— И какого черта природа наградила меня талантом? Очень мне это было нужно, скажи, пожалуйста? Теперь уж мне не вырваться.