Он был не совсем несчастным…

Однажды, в конце октября, вернувшись из Бон-Марше, куда она ходила выполнить какое-то поручение своей золовки, г-жи де Сарни, г-жа Моваль сказала в присутствии Андре г-ну Мовалю:

— Ах, да! Я встретила госпожу де Нанселль. Она все расспрашивала меня о твоем здоровье, Александр, и о твоем тоже, Андре. Она была прелестна. Сказала мне, что почти каждый день бывает дома после пяти.

И г-жа Моваль прибавила:

— Она знает, что ты, Александр, занят, но тебе, Андре, следовало бы пойти к ней как-нибудь. Ты должен ей сделать визит.

Андре сделал неопределенное движение. Г-жа Моваль не стала настаивать. Она купила для г-жи де Сарни по очень сходной цене несколько отрезов материй.

С этого дня Андре Моваль стал жить в тревоге. Удовольствие повторять себе, что, если он захочет, он на следующий день может видеть г-жу де Нанселль, сменялось мукою, которою его наполняла мысль об этом посещении. Войти в гостиную г-жи де Нанселль ему казалось поступком, сопряженным с непреодолимыми затруднениями. Да и узнает ли она его? Он дважды выходил из дому, поставив себе целью покончить с этой мучившей его нерешительностью. В первый раз он прогулял час по парку Монсо; во второй — он отправился к г-же Жадон.

Эта добрая дама приняла его со смесью снисходительности и достоинства. Она как раз только что прочла в газете, что один из наших консульских агентов в Триполи был замучен фанатиками-мусульманами. Она воспользовалась этим событием, как предлогом для того, чтобы потужить об опасностях, которым подвергаются люди, избравшие такую карьеру. Что это за странная мысль пришла в голову г-ну Мовалю, хотевшему, чтобы его сын, его единственный сын, покинул таким образом родину! Она не отдала бы своей дочери одному из таких дикарей-консулов, увозящих своих жен черт знает куда. К счастью, конкурс при министерстве иностранных дел труден. И г-жа Жадон дала понять Андре, что она считает его неспособным достичь той степени, которая дала бы ему возможность быть принятым.

На следующий день Андре пошел к м-ль Леруа. Она занимала на улице Бабилон маленькую квартиру, выходившую в сад. Из окна видно было несколько красивых желтеющих деревьев, с обвитыми плющом стволами, круглая лужайка, усыпанная опавшими листьями. М-ль Леруа и Андре облокотились о подоконник у открытого окна. Возле них прыгавшие птицы заставляли раскачиваться висевшую клетку. Слышался легкий сухой треск зернышек, хрустевших под их клювами. Порой одна из них слегка вскрикивала пронзительно и кратко. Андре чувствовал себя удрученным горем.

Дни казались ему бесконечными. Древе по-прежнему не показывался. Однажды утром Андре получил от Антуана де Берсена записку, в которой тот уведомлял его о своем возвращении в Париж.

Он побежал на улицу Кассини, ему открыла дверь тетушка Коттенэ. Ее черное платье, чепец и передник с карманами придавали ей вид домоправительницы какого-нибудь кюре.

— Конечно, месье Антуан здесь и будет рад вас видеть, месье Андре. Войдите же.

Антуан де Берсен, с трубкой в зубах, был занят укладыванием бумаг.

— Здравствуй, старина. Ну-с, как живешь после Люссо? Я не писал тебе оттуда потому, что я, ты знаешь, плохой писака. Я рад пожать тебе руку перед отъездом, так как послезавтра я удираю. Да, сначала я проедусь по Испании, потом оттуда в Италию. Я буду в отъезде, по крайней мере, шесть месяцев, а может быть, более.

Антуан казался очень веселым. Он глубоко затянулся своей трубкой.

— Ты ничего не спрашиваешь меня об Алисе?

И Антуан принялся смеяться, глядя на Андре.

Все обошлось очень хорошо. Благодаря ловким переговорам с тетушкой Могон, лауреатом Академии, Алиса окончательно помирилась со своей семьей.