Андре Моваль запротестовал. Она дружески положила свою руку в перчатке на его руку:

— Это так, это так, не оправдывайтесь. Есть вещи более занятные для молодого человека, чем провожать какую-нибудь дамочку в Лувр и носить за нею ее мешочек. — Она взяла мешочек у него из рук и поднялась. Она отправилась к большому, висевшему на стене, в рамке, какемоно, стекло которого отражало, как зеркало. Там был изображен сидящий на корточках большой Будда. Андре увидел, как перед обнаженным животом бога она вынула из сумочки пуховку для пудры и провела ею по щекам. Палочкой румян она потерла губы. Она обернулась.

— А теперь, господин мой проводник, мне остается только поблагодарить вас. Пойдемте.

Сторож по-прежнему дремал на своем стуле. Они спустились по лестнице. Они прошли несколько шагов по набережной. Проехал пустой экипаж.

— Будьте любезны позвать мне этот фиакр, месье Андре, я должна возвратиться домой…

Он невольно вскрикнул:

— О, подождите!

Его голос дрожал. Молодая женщина закусила губу и повторила, смеясь:

— Подождите… подождите… но ведь поздно и…

Она не докончила. Перед остановившимся фиакром она увидала Андре таким бледным, расстроенным, что взяла его под руку.

— Да что с вами? Вы — больны? Вы не можете здесь оставаться…

Он, казалось, был близок к обмороку. Она быстро открыла дверцу, слегка поддерживая его, помогла ему сесть — и сказала в то же время свой адрес кучеру. Экипаж тронулся.

Фиакр подпрыгивал по мостовой набережной, на которой начали зажигаться первые фонари. Прошел тяжелый трамвай, громыхая железом. На фасаде потемневшего старого дворца с мрачными окнами высеченные на фризе из старого камня дети боролись с козлами, забавлялись с тритонами, играли с нимфами. Все они пробовали свои силы для любви. В экипаже Андре закрывал лицо своими руками. Он плакал. Порой сдерживаемое рыдание сотрясало все его существо. Г-жа де Нанселль молчала. Прислонившись спиной к суконной подушке, она пристально смотрела перед собой. В ее глазах и на ее лице было выражение успокоения, гордости, непринужденности. Глубокий вздох вырвался из ее груди. Ее рука опустилась на плечо молодого человека.

Он вздрогнул и услышал, как г-жа де Нанселль медленно и тихонько сказала ему, тоном нежности и упрека, в то время как он чувствовал на своей шее ее теплое дыхание и ощущал запах ее духов:

— Но разве вы не видели, что я тоже люблю вас, Андре…

XIX

Полутемная комната была освещена лишь светом стоявшей на столе в мастерской большой лампы, широкий абажур которой, обшитый оборками, как женская юбка, виднелся сквозь открытую дверь. В одном углу обширной комнаты раздавалось глухое пыхтение печки. Несмотря на то, что она была набита поленьями, холод прекрасного январского дня давал себя чувствовать. Г-жа де Нанселль живо спрятала под простыню свою голую руку, которую она высвободила оттуда, чтобы достать свою сумочку из золотых колечек, положенную на столик у изголовья большой низкой кровати. Она снова зябко закуталась в одеяло:

— Дай мне мою сумочку, Андре, мне нужно посмотреть, который час.

Через тело молодой женщины Андре Моваль достал вещь. Он осторожно открыл ее и вынул оттуда маленькие плоские часы. Г-жа де Нанселль вырвала их у него из рук и воскликнула:

— Половина шестого!.. Я как раз только успею одеться, да и то опоздаю. Послушай, Андре, нужно будет сказать тетушке Коттенэ, чтобы она завела часы.

Она старалась подняться. Андре схватил ее за плечи. Они боролись одно мгновение, затем она снова упала на подушку. Ее рот смеялся, закрытый ртом молодого человека.

— Ну, Андре, оставь меня. Ты — невыносим.

Она высвободилась и поднялась.