— Видишь эту собаку, так вот, мне кажется, если бы ты коснулся ее, я не мог бы больше оставить ее у себя. Это все равно, что мастерская, я не могу выносить ее. Я заявлю, что переезжаю, продам мебель… Да и к чему мне все это?.. Я отправлюсь путешествовать, может быть, на несколько лет… Странно быть до того влюбленным в женщину, которой никогда не обладал, тогда как с Алисой ты мог бы спать сколько тебе угодно, и я глазом бы не моргнул. Но это так… Тут уж я ничего не могу поделать, да и ты тоже, не так ли?

Андре сделал движение, выражавшее сожаление… Он был удручен. Ему почти хотелось в то мгновение не быть никогда знакомым с г-жой де Нанселль. Ему хотелось заговорить с Антуаном, и он не находил ничего, что сказать ему. Он машинально взял порт-карт… Антуан смотрел на него:

— Ах, да, я забыл… Тебе нечего бояться тетушки Коттенэ. Я обеспечил тебе ее молчание. А теперь прощай.

У Андре в глазах стояли слезы:

— Прощай, Антуан!

Он медленно направился к двери, но Антуан остановил его:

— Послушай, раньше, чем мы расстанемся, так как мы никогда больше не увидимся, я хотел спросить тебя об одной вещи.

Антуан де Берсен колебался. Вдруг он решился:

— Мне хотелось бы узнать, что Жер… госпожа де Нанселль… Одним словом, говорил ли ты ей, кому принадлежит эта мастерская?

Андре отрицательно мотнул головой. Затем он прибавил:

— Она меня спросила об этом только в тот день, когда я объявил ей, что возвращается друг, предоставивший мне эту мастерскую на время своего отсутствия.

— А когда она узнала о моем имени, сказала ли она что-нибудь?

— Нет, она ничего не сказала!

— Ничего!

— Нет, ничего!

И Антуан де Берсен отпустил Андре Моваля.

XIII

Деньги, полученные Андре Мовалем от матери при помощи письма Древе, пошли на наем небольшой меблированной квартиры на бульваре Бертье. Жермена была от нее в восторге. Что до Андре, то он страдал, предоставляя своей возлюбленной столь неудобную квартиру. На его сожаления Жермена отвечала смехом. Посредственность этого жилища не только не огорчала ее, она нравилась ей. Она находила заманчивым контраст в том, что подымалась в изящных платьях по узкой лестнице, ведшей к тому, что она, смеясь, называла их конурой. Ее забавляло видеть, как ее украшенные кружевами юбки и ее тонкое белье валялись по креслам не первой свежести. Когда Андре извинялся за это, она ему отвечала:

— Но, дорогой мой, если б я хотела того, чего ты не можешь доставить мне, я последовала бы советам Дюмэна. Я выбрала бы себе в любовники человека, искушенного опытом, как он называет одного из тех хитрецов, которые воображают, что все знают, и которых в конце концов застают на месте преступления, несмотря на все их усиленные предосторожности. И видишь ли, если бы я была застигнута со старым господином, я умерла бы от стыда, тогда как попасться с тобой было бы ужасно мило. Посмотри, что это была бы за прелесть!

И она обняла его, смеясь, перед старым зеркальным шкафом.

Если веселое настроение Жермены и успокаивало его, то он не мог не испытывать тревоги по отношению к своим родителям. Он спрашивал себя, не догадываются ли они о чем-нибудь. Г-жа Моваль, казалось, «клюнула» на письмо Эли Древе, но она, должно быть, заметила по частым отлучкам Андре, что сын ее чем-то безрассудно увлечен…

Однажды вечером, придя домой к обеду, молодой человек заметил у своих родных расстроенные лица. Г-н Моваль тревожно расхаживал, г-жа Моваль вздыхала. Андре вдруг вспомнил историю с Розиной. Но теперь он больше не был ребенком, которого можно бранить и запирать в комнату. Он сумеет защитить свою свободу.

Андре робко спросил мать о причине ее тревоги.