Однако получалось, что и таких бессмертных побеждали воины Батыя, потому и пошел хан татарский дальше, на Суздаль, и Ростов, и Ярославль, и взял наконец и Владимир, победил князя Юрия Всеволодовича на Сети-реке, а сам князь изрублен был, и голова его лежала в одном месте, а тело в другом, и когда уже во всем Залесье не осталось ни князей, ни людей, ордынцы пошли на Торжок, взяли и этот город и по серегерскому пути погнали на Новгород, чтобы до весенней распутицы успеть заполонить еще и этот славный и древнейший после Киева и богатейший после него город.

И казалось тогда, что сама Русская земля плачет над сыновьями своими, над детьми, над городами и селениями: "О сыновья русские, как же мне оставить вас, о милые дети мои! Вижу вас отторгнутых от груди моей и судом божьим в поганские руки впавших и рабское иго имущих на своих плечах натруженных. И стала я бедной вдовой. Вдовство же мое - запустение монастырям и святым церквам и многим городам".

Слухи, плачи ширились, разрастались до невероятности, люди растерянно метались то в города и монастыри, надеясь на прочные валы, то растекались по лесам и болотам, полагаясь больше на одинокие укрытия; никто не мог сказать, где была орда вчера, куда бросилась сегодня, где окажется завтра. В церквах шли службы и моления, богатые закапывали золото и серебро, прятали драгоценности, бедным же нечего было больше спасать, кроме жизни, смерть надвигалась неумолимо на всех, говорили, что в Рязани, Суздале и Владимире погибло десять тысяч лиц, известных по имени, не говоря о бедняках, которым никогда не ведут счета.

Игумен, как все крестьяне, чувствительный к бедственным слухам, боялся, что с лошадьми теперь ему будет труднее, чем когда бы то ни было, потому что хотя продавать их можно было бы и дороже, но ведь и покупать стало труднее, ибо каждый стремился заполучить коня для бегства от кровожадной орды.

Маркерий с тревогой думал о том, не помешают ли ему ордынцы возвратиться в Мостище, куда он непременно должен был вернуться рано или поздно, только еще как-то не собрался с силой и отвагой. Лишь Кирик обрадовался испытаниям, выпавшим на долю всей земли, ибо это давало ему возможность всячески украшать свою речь напоминаниями из святых книг, где, если послушать, только и писалось что о войнах, да убийствах, да пленении, да рабстве.

Хилый монах, путаясь в широкой грязной рясе, слонялся по монастырю, бормотал тяжкие угрозы и пророчества, хотя и без них было муторно на душе у каждого:

- Урожай поля твоего и весь труд твой поедать будет народ другой, а ты служить будешь чужим богам, станешь посмешищем у народов, а пришелец среди вас поднимется выше и выше над тобой и возложит железное ярмо на шею твою, и будете вы рабы, проклятые, будете дровосеками и водоносами для чужестранцев.

Маркерия от назойливых изречений Кирика спас игумен, послав парня с восьмериком коней в далекий Козельск, откуда знакомый ему игумен передавал через своего послушника о такой потребности. Разумеется, козельский игумен мог купить себе коней немецких, сильных и крупных, каких еще не видывали в наших землях, и пожелал иметь у себя шесть, а то и восемь таких коней за любую цену.

Маркерию было велено взять двух своих мостищанских коней, белого и вороного, потом они с игуменом прикупили еще шесть - один был лучше другого, - и вот так парень вместе с козельским безусым, казалось, никогда не мывшимся послушником отправился в дальнюю дорогу, и, хотя по дороге до них доходило множество новых слухов и вестей про орду, они еще не знали, что весенние воды остановили чужеземцев возле Игнача креста, и те свернули от Новгорода и двинулись на юг, к теплу и суше, потому что обычай такой имели, в поисках пастбищ и переходов через реки, - то подниматься к землям холодным, то опускаться к теплым. Но тогда еще никто не знал ордынских обычаев, не знали и о неслыханной скорости, с которой они двигались, опережая зачастую даже самые быстротечные вести о своем приближении.