- А как же Маркерий?

- Прибыл с битвы.

- С головой в руках или как?

- Изрублен весь и голова словно бы отрублена, но еще живой.

- Где же он? И кони где?

- В веже запер его... Пока святым сделаем.

- Как это? - не понял игумен.

- Все случилось, как сказано уже. Теперь только усечь ему голову - и больше ничего.

- Загубить душу христианскую, что ли?

- Прославим обитель нашу навеки, - вздохнул Кирик, удивляясь упрямству и тупости своего игумена.

- Так где он, говоришь? - снова спросил игумен, начиная чесать свое чрево, что могло свидетельствовать о колебании или же и о полнейшем нежелании прислушиваться к чьим бы то ни было советам, - не привык он жить чужим умом, всегда все решал сам.

- В веже запер его, - еще раз сказал Кирик, - там и будет ждать, не ведая о судьбе своей высокой.

- Вежа высокая - это я знаю. А высока ли судьба? И кто же его усечет?

- Кому велено будет.

- А кто велит?

- Кто захочет прославить обитель перед богом.

- Хм, - хмыкнул игумен, - больно мудрено все это. Иди-ка поспи или помолись, а я тем временем подумаю. А завтра еще потолкуем.

Кирик, видать, не очень и хотел откладывать на завтра, но игумен вытолкал его из кельи и заперся.

Утром он тоже не спешил начинать разговор со своим монахом, и тот, боясь, как бы Маркерий не умер от жажды, проклиная игумена, взял жбан воды и понес заточенному.

- Вот, попей водички, потому что еда повредит тебе при твоих ранах, сказал смиренно Кирик, появляясь в дверях и удивляясь, что юноша не лежит наверху, страдая, а стоит тут, внизу, словно бы ожидая чего-то или стремясь вырваться на волю.

Маркерий попил воды, вытер губы, поставил жбанчик, оба они помолчали немного, потом Кирик перекрестился и сказал:

- Немного погодя принесу тебе еды, а теперь молись.

- Постой, - сказал Маркерий, - тут так мышами смердит, в этой веже, что даже тошно. Дай-ка дохнуть свежим воздухом.

Он хотел было выглянуть из двери, но Кирик испуганно оттолкнул его.

- Увидят, нельзя! Ты весь изрублен. Что подумает братия?

- А что там она подумает? - отрезал Маркерий, теперь уже окончательно убедившись в том, что Кирик замыслил против него что-то недоброе. Он, хотя и был бессилен до крайности от ран своих, легко оттолкнул монаха от двери, так что Кирик полетел торчком, сам выскочил за дверь, запер ее на дубовый засов и, покачиваясь, направился в конюшню, где уже били копытами об землю, почуяв его освобождение, кони - белый и вороной.

Маркерий без промедления вывел своих мостищанских коней, взобрался на белого и выехал из монастыря, никем не замеченный и не задержанный, и исчез, быть может, и навсегда, по крайней мере для всех тех, кто прятался в укрытии этих стен со своей тупостью, леностью и своей бездарностью.

Кирик из башни все видел. Сердцем своим, затвердевшим в упрямом намерении сотворить святого, чувствовал теперь, что все погибло, но еще надеялся на какое-то чудо, торопливо перебирая в мыслях все известные ему случаи из деяний прошлого, и с ужасом убеждался, что ничего там не находит. Звать на помощь стыдился: от кого бы он мог ждать помощи - разве от невежд, которые собрались сюда спрятать свою леность и глупость? Все они, начиная с игумена, ненавидели Кирика, недоумевали, зачем прибился к ним из своих странствий по святым местам, возмущались его высокомерием, считали, что он стоит у них на пути. Разве же игумен не погряз в зависти настолько, что не кинулся поскорее действовать по наущению его, Кирика, из-за этого разве не упущена возможность поставить их монастырь, быть может, выше всех других в целой земле?

Маркерий выехал из монастырских ворот, два коня, белый и вороной, словно в явлении Иоанна Богослова, принесли его когда-то к Кирику и унесли теперь прочь, вместе с этим юношей исчезла последняя надежда на этой земле, монах стал теперь, быть может, и высшей волей между землей и богом, его добротой и мудростью.