Она что-то закричала, ослепнув от хлынувших из ее глаз слез, и, когда Шон О'Киф, повторяя ее имя, обессиленно рухнул на нее, вцепилась в него, словно ее могла смыть штормовая волна. А он, казалось, совершенно позабыв о своей силе, так стиснул ее в объятиях, что она едва не задохнулась.

Затем он еще раз содрогнулся всем телом и расслабился.

– Ты чудо, – прошептали его губы. – Чудо. Чудо.

Сегодня герцогиня дает великолепный банкет. Просто не верится, что где-то все еще идет война.

Правда, многие из приглашенных одеты в военную форму. Женщин меньше, чем мужчин. В эти дни в Севилье слоняются без дела так много офицеров, что почти невозможно устроить прием, где дам было бы столько же, сколько кавалеров.

Рядом с хозяйкой дома, подперев ладонью подбородок и полуприкрыв тяжелые веки, сидит черноволосый господин. Это Джерард Массагуэр. Он делает вид, что внимательно слушает тощего немецкого дипломата.

Его итальянка-жена Мариса де Боно сидит неподалеку от него, с обеих сторон зажатая двумя престарелыми генералами, каждый из которых старается завладеть ее вниманием. Мариса изящна, стройна, с коротко подстриженными золотистыми волосами и небесноголубыми глазами. Ее уши и шею украшают изумительные сапфиры. Они излучают лазурное сияние, соперничающее с блеском ее глаз.

Дипломат из Берлина говорит на превосходном испанском языке.

– Фюрер испытывает глубокое личное удовлетворение, – обращается он к Джерарду, – помогая генералу Франко в достижении этого выдающегося триумфа. Фюрер особенно гордится тем, что так много молодых немецких добровольцев сочли своим долгом отправиться воевать в Испанию.

Сидящий рядом с ним моложавый подполковник уже успел выпить лишнего.

– Добровольцев? – слегка заплетающимся языком повторяет он. – Неподходящее слово.

Дипломат пропускает его реплику мимо ушей.

– Как здорово видеть, что страна, стонущая под страшным гнетом большевизма, все-таки добивается освобождения, даже несмотря на преступное вмешательство Великобритании, Франции и других прогнивших пробольшевистских наций.

– Не с-сомневаюсь, – встревает подвыпивший подполковник, – что фюрер испытывает глубокое личное удовлетворение, что имеет возможность использовать землю Испании в качестве полигона для опробования новых видов немецкого оружия.

Дипломат цепляет монокль и, выпучив один глаз, таращится на подполковника, у которого под глазами видны темные круги, а на мундире блестят пять золотых нашивок за ранения.

– Мой фюрер прежде всего стремится сделать так, чтобы генерал Франко не испытывал нужды в эффективной современной боевой технике, – с укором произносит он.

– П-прежде всего он стр-ремится опробовать это с-самое вооружение на гражданах Испании.

– Разве большевиков и евреев можно называть гражданами Испании? – с любезной улыбкой на устах спрашивает немецкий дипломат.

– В Гернике, – с ненавистью бросает ему подполковник, – были только испанские монахини, священники да матери с младенцами. Авиация осуществила свой налет в разгар базарного дня. Истребители расстреливали бегущих в панике горожан. А бомбардировщики завершили дело при помощи зажигательных бомб.

Тонкие губы посланца из Берлина снова растягиваются в улыбке.

– Вы, уважаемый, кипятитесь, как какой-нибудь еврей-журналист из дешевой газетенки.

Подполковник вспыхивает:

– Я офицер испанской армии!

Но дипломат уже повернулся к нему спиной.

– Без таких людей, как вы, сеньор Массагуэр, эта война оказалась бы гораздо более тяжелой. Как продвигаются ваши дела?

– Вполне прилично, – ленивым голосом отвечает Джерард.